– Зато каким фейерверком полюбовались! – улыбнулся механик-водитель Юрий Копылов.
– Взорвался ящик с ракетами и бак с соляркой, – разъяснил Виктор Сахаров. – Зрелище как в День Победы! А горящий соляр разлетался, словно пущенный из огнемета.
– Жаль, кинокамера в балке сгорела, – вздохнул Ненахов. – Какие бесценные кадры пропали для мирового киноискусства – салют в Антарктиде в честь Восьмого марта!
– Ну, положим, тогда это зрелище вызывало другие эмоции, – заметил Зимин. – Однако через восемнадцать дней добрались до Комсомольской – как раз твоего горючего, Тимофеич, хватило. Здесь у нас было запасено еще двадцать девять бочек. Поползли дальше. Люди, те держались, а вот техника начала сдавать. Тягачи у нас отличные, все иностранные полярники завидуют, но морозто лютый! Не вам, восточникам, рассказывать, что при таком космическом холоде металл становится хрупким, как стекло. Стальные водила не выдерживали груза пустых саней – лопались, с гусениц летели пальцы, разрывались маслопроводы, выходили из строя фрикционы. А каково при минус семидесяти лежать на снегу под мотором? Все поморозились – руки, лица потрескались, покрылись корками. В рукавицах с металлом не очень-то поработаешь, а голые ладони отрывали от стали без кожи… Ребятки, не забудете про наши ремонты в том походе?
– Не забудем, папа, – заверил Виктор Сахаров. – Особенно как главные фрикционы перебирали. Попробуй просунь под тягач тяжеловеса Саньку Ненахова! Лез всегда наш Илья Муромец в миниатюре – Васек Соболев.
– Васек раздевался до кожаной куртки, – припомнил штурман поезда Николай Морозов, – и перебирал фрикцион. «Хватит, Васек, погрейся!» – кричат ему, а он: «Разогреешься – потом быстрее замерзнешь!» И часами работал, пока не заканчивал ремонт. В одной куртке работал, в то время как мы вообще одежду не снимали, даже на камбузе!
– Мы называли свой камбуз «Ресторан „Сосулька“, – улыбнулся Ненахов.
– Интересно, что бы сказал санитарный врач, если бы увидел Колю Дыняка не в белом халате, а в шубе и меховых рукавицах? Бывало, сунешь ложку в рот – и стараешься отодрать без крови.
Да, металл стал хрупким, как стекло. Но люди – твердыми, как железо. Они подшучивали над своими трудностями, им и в голову не приходило, что перенесенного ими в этом походе не испытал ни один человек на Земле. Потом мне рассказывали, что на этих чуть не вдвое похудевших ребятах живого места не осталось – так она были изранены чудовищными холодами, при которых доселе человек не работал. И никто из них не сдался, ни разу не пожаловался на смертельную усталость не только потому, что это было бессмысленно, но и потому, что пятидесятилетний Зимин, уставая больше всех, всем своим существом излучал непреклонную волю. И походники готовы были на любые муки, лишь бы не уронить себя в глазах папы Зимина! Они знали, что на фронте он много раз под огнем фашистов вытаскивал с поля боя подбитые танки – так неужели не доведет до Мирного искалеченные Антарктидой тягачи? Доведет!
– С грехом пополам дотянули до станции Восток-1, – продолжил Зимин.
– Это уже, считайте, половина пути до Мирного, Но облегчения не почувствовали. Во-первых, вновь задул ветер до пятнадцати метров в секунду, а вовторых, запасенное в районе станции топливо оказалось прескверным – как мед засахаренный. Что делать? Бросать часть машин и на остальных рвануть в Мирный? Можно. Никто бы вас за это не осудил – кроме вас, восточников. Не будет в Мирном достаточного числа тягачей – сорвется следующий поход на Восток. Значит, пришлось бы закрывать станцию. Поэтому решили: до последней возможности тянуть машины к Мирному. Технологию разработали такую. Палками и лопатами черпали из бочек топливо, которое превратилось в киселеобразную массу, накладывали в ведра и доводили на кострах до жидкого состояния; потом насосами закачивали в бак и бежали заводить мотор, пока топливо не замерзло. И так – каждый день…
– А за двести пятьдесят километров до Мирного – пурга за пургой. Даже «Харьковчанка» и та скрылась под снегом. Простояли дней десять, не высовывая носа, для многих эти дни были чуть ли не самыми тяжелыми. Только вышли – снова замело. Последние сто километров шли вслепую, в сплошную пургу, пережидать уже не было ни сил, ни терпения. Машины теряли колею, приходилось выходить из кабин, ощупью искать след и выручать товарищей. Только у зоны трещин простояли до появления видимости – ведь в глубине одной из них навеки покоится со своим трактором Анатолии Щеглов, наш товарищ, светлая ему память. Вот и все. Через два месяца, к Первому мая, доплелись на честном слове до Мирного – прокопченные, обмороженные, грязные до невозможности. По сравнению с тогдашним нашим видом согодня мы как джентльмены, лорды перед королевским приемом!.. Отдохнули, подлечились и стали готовиться к новому походу…
