Походники уходили в хорошем настроении. Щедрый Сидоров из своих запасов обул и одел обносившихся в походе ребят, поделился лучшими продуктами. Из Мирного на смену заболевшему Александру Ненахову прилетел Лев Черепов, неиссякаемый оптимизм которого наверняка пригодится в трудном пути. К тому же с поездом идет веселая компания магнитологов – Майсурадзе, Блинов и Валюшкин, которые будут устанавливать по дороге автоматические станции с атомными источниками энергии – первые автоматы по изучению магнитных явлений в Антарктиде. Объятия, поцелуи – и по приказу Зимина его ребята разошлись по машинам. Но Тимофеич решил продлить проводы. Заведя свой тягач, он рванул вперед на два километра и остановился, тем самым дав нам возможность прокатиться на поезде.
Я выбрал «Харьковчанку» – одну из трех знаменитых машин, изготовленных специально для антарктических полярников рабочими Харьковского тракторного завода. Выбрал с умыслом: я был уверен, что водитель Виктор Сахаров не откажет мне в удовольствии посидеть за рычагами. И Виктор не обманул моих ожиданий: уступил свое место, и я по проложенной Тимофеичем колее гнал «Харьковчанку» один километр четыреста метров. Цифры эти привожу не случайно. Дело в том, что после меня выпросил у Сахарова рычаги Валерий Ельсиновский. Он вел машину каких-то жалких шестьсот метров, но, едва остановившись, начал доказывать, что протянул ее по Антарктиде больше меня. К счастью, нашлись честные люди, восстановившие историческую правду: Сахаров и штурман Морозов заверили подлинность приведенных мною цифр. И вы думаете, что доктор успокоился? Как бы не так! Он тут же сочинил небылицу, что якобы один водитель на остановке разводил руками и удивлялся: «В жизни не видел такую хромающую на обе ноги „Харьковчанку“! Уж не Санин ли ее случайно вел?» Разумеется, свидетели подтвердили, что я орудовал рычагами как подлинный мастер.
Последние объятия, ракетные залпы – и поезд ушел в свой далекий и трудный путь. Мы следили за ним, пока хватало глаз, а потом, молчаливые и торжественные, отправились на станцию.
– Золотые ребята, железные люди! – запуская тягач, растроганно говорил Тимофеич и вытирал мокрое лицо. – Хотите верьте, хотите нет, но, когда я прощался этими мошенниками и стилягами, из глаз посыпались вот такие слезы, как орех…
И ещо из впечатлений последних дней.
Зная любовь корреспондентов ко всякого рода рекордам, мне за одно утро преподнесли их целых три.
Перечень открыли Борис Сергеев и Коля Фищев, запустив зонд на сорок три километра – рекорд Востока за все годы! Верный своему слову Сидоров «выставился» на бутылку коньяку, и аэрологов немедленно окружила веселая толпа: каждый доказывал свою причастность к успеху.
– Я вас такой яишницей накормил, что за пятьдесят могли запустить! – подчеркивал свои заслуги Павел Смирнов.
– Пересолил ты свою яишницу! – «топил» конкурента Валерий Фисенко. – И тебя, Сашок, мы близко к коньяку не подпустим. Мы знаем, кто нам помогал!
– «Нам»? – поражался такой наглостью Саша Дергунов. – Я хоть погоду предсказал, а ты?
– Я?! – Валера плутовски пучил свои глаза и вздымал руки, призывая в свидетели всевышнего. – А кто сегодня утром дал Борису прикурить? Кто, я тебя спрашиваю?
Второй рекорд зафиксировал Саша Дергунов: поднялась пурга, какой летом на Востоке еще не бывало. Но за это достижение коньяка не полагалось; более того, Фисенко не наскреб лишь двух голосов, чтобы наградить «рекордсмена» нарядом вне очереди.
И третий, самый главный рекорд: впервые в такую пургу, при почти полном отсутствии видимости, на Востоке сели самолеты благодаря вводу в действие радиопеленгатора. Помню, что разгружали мы в тот день продукты: ящики с консервами, мясными полуфабрикатами, яйцами, вареньем и прочее. Из-за пурги открыли не подветренный транспортный люк, а противоположный – пассажирский, и мы, столпившись внизу, по очереди принимали сверху ящики. Когда подходила моя очередь, а шел тяжелый ящик, меня как бы случайно выталкивали в сторону, а когда спускалась какая-нибудь двухкилограммовая коробка, раздавался дружный рев: «Где Санин?» Судя по тому, что веселее всех при этом скалил зубы Ельсиновский, легко было догадаться, что обструкцию устроил он. К сожалению, у меня так и не хватило времени отомстить ему как следует.
Арнаутов и Миклишанский хватались за головы: получили радиограмму от своего шефа-академика с требованием добыть и привезти снежные монолиты с глубины шести метров! Это на Востоке, где один метр выпилишь – семь потов прольешь… Лишь Терехов воспринял прикаа как философ.
– Шесть метров – не шестьдесят, – рассудил он. – За мной, кандидаты!
Для карьера геохимики выбрали снежную целину метрах в трехстах от станции и категорически запретили механикам-водителям приближаться на машинах к заповедному месту – науку устраивает лишь стерильно чистый снег. В первый же день работы Гена растянул руку, сильно страдал от боли, но остался верен себе: притащил якобы с карьера старую, разорванную дамскую перчатку и шумно демонстрировал свою «находку».
