«Вы спрашиваете — служу ли я. Теперь нет. А раньше, как за границей, так и в России, всё время служил или занимался той или иной работой, чтобы существовать. Для литературы оставалось мало времени — только часы отдыха. А во время империалистической войны и в первый период революции совсем забросил писательство: не до того было. И только за последнее время начал увлекаться своим любимым делом. Житейский опыт, необходимый для писателя, имею большой и чувствую себя более подготовленным для литературы. Правда, порою всё ещё трудновато приходится жить, но жду лучшего. Я ведь обзавёлся семьёй. Имею двух сыновей, причём старший из них уже читает Ваши книги. В особенности круто приходилось год тому назад. Я имел только одну комнату. В ней нас жило пять человек. Жена работала в учреждении, а я бегал на рынок, стряпал с проворством лучшей кухарки и писал своих „Подводников“. Случалось, что увлечёшься какой-нибудь мыслью, забудешь о кухне, а там, смотришь, уже каша горит. Спасёшь кашу и сядешь за стол — суп начинает бунтовать, плескаясь через край кастрюли. Пока всё уладишь с кухней — в голове станет пусто. Опять настраивай себя на писательский лад. Потом кто-нибудь придёт — остановишься на полуфразе, поговоришь и снова водишь пером».
«Я ведь обзавёлся семьёй», — пишет Алексей Силыч. Любопытная, между прочим, история.
Семьёй Новиков, как мы помним, обзавёлся уже давно, за границей. «В 1910 году мы с Алексеем поженились», — пишет Мария Людвиговна в своих воспоминаниях. Но поскольку «ни в Бога, ни в чёрта», по словам самого Новикова-Прибоя, они тогда не верили, то никакого венчания не было. Да и как оно могло состояться? Неверующий к этому времени Алексей был тем не менее крещён в младенчестве, как и положено, в православном храме. А рождённую в семье революционеров Марию, скорее всего, ни в какую веру не обращали. Кроме того, Новиков находился в Лондоне на нелегальном положении и, соответственно, не имел гражданства, поэтому не могли они скрепить свой брак и никакой бумагой. «Мы просто об этом не думали, — вспоминал позднее Алексей Силыч, — просто любили друг друга и были мужем и женой». А вот много позже, в 1926 году, Новиковы расписались, и поскольку до этого момента их дети считались незаконнорождёнными, отцу пришлось пройти процедуру усыновления собственных детей.
Потихоньку улучшается быт Новиковых. «Теперь начинаю лучше жить, — пишет Алексей Силыч Рубакину. — У меня две комнаты. Книги идут бойко: каждое издание расходится в 2–3 месяца».
«Книги идут бойко…» Нет ничего удивительного в том, что произведения Новикова-Прибоя раскупались весьма охотно. И раскупались они конечно же не литературными снобами, а простыми людьми, для которых и темы, и язык автора были понятными, близкими, родными. Он был свой, хлебнувший лиха, понимающий жизнь как надо, по-мужицки, и пишущий об этом доходчиво и внятно, без всяких непонятных намерений творить новую литературу, выявлять «самовитость» слова и т. п.
Траурные дни января 1924 года…
В Колонный зал Дома союзов Алексей Силыч взял с собой старшего сына Анатолия и Бориса Неверова, который впоследствии вспоминал: «Стояли сильные морозы, и на улице трудно было вздохнуть полной грудью; ни на минуту не прерывался, казалось, бесконечный людской поток, стекавшийся к Дому союзов. Народ шёл молча, только иногда кто-нибудь из рядов выбегал на минутку погреться у костров, разложенных на мостовой через каждые 100–150 метров на пути от Манежа.
