Прямая натура его противилась тем обходным по жизненной правде, но единственно правильным по юридической догме, путям, которые предлагал находчивый Стоюнин для того, чтобы суд признал луга бесповоротно принадлежащими Балыгу, а не церкви. До сих пор ничего не выходило из всех домогательств Петра Романовича по отношению к лугам, без которых обширное имение его обходиться более не могло, ибо основа хозяйства строилась на животноводстве, а скот требовал корма и, значит, луговых пространств.
Обещания сановного дяди Веры Тихоновны не двинули дела, протекция к обер-прокурору не помогла, и церковь, имевшая сомнительные права на луга, иона деле владевшая ими из-за попустительства покойного Балыга, старика религиозного до фанатизма, не соглашалась теперь на мировую сделку: оставалось обратиться к коронному суду.
Петр Романович понимал, что церковному хозяйству тоже нужны луга и кроме того борьба с храмом претила его неглубокому, но почтительному чувству христианина и отчасти казалась нарушением воли покойного благодетеля-отца. Ему хотелось такого исхода, при котором небольшая часть лугов осталась бы во владении церкви, а главная отошла бы к нему. Но гимназический товарищ, а теперь именитый присяжный поверенный Стоюнин, к которому обратился, наконец, после долгого раздумья Балыг с тяжбой своей против церкви, требовал определенной постановки вопроса: либо луга принадлежат Балыгу, либо храму. Прямолинейные права владельца будут Стоюниным доказаны рядом старинных, сохранившихся в имении документов; всякие же сомнения и уступки в пользу церкви могут быть истолкованы судом, как признак недостаточной устойчивости прав Балыга и потому оказаться вредными для пего и полезными противной стороне в процессе судебного спора.
Все это было так, и ласково-тяжелый, вразумительный голос Стоюнина делал несомненным грядущий благоприятный исход тяжбы, если Петр Романович во всем доверится адвокату и не будет вмешиваться сам, но Балыг перед окончательным решением чувствовал себя беспокойным: хотелось именно вмешаться, что-то добавить, о чем-то просить адвоката или суд, чтобы и для церкви не вышло так обидно и плохо... Эту деревенскую тревогу простеца Петруши Малоярова вдруг чутко ощутил в корректном, навсегда успокоенном воздухе своего адвокатского кабинета Стоюнин, поднялся, улыбнулся, взял разрезной нож, напомнил, как называли в гимназии "махайра" (т. е. по-гречески "нож") учителя древних языков, и, затушевывая истинный смысл происходящего, воскликнул:
-- А теперь пойдем закусить! Ты, помещик, не сомневайся: не быть твоим коровкам без лугов. Доверенность нынче же у нотариуса и подпишем. С женой моей незнаком, а?
И Стоюнин, позвонив и справившись у лакея о завтраке, повел Петра Романовича в столовую, где представил его жене, которую называл "супружница", и сказал, указывая на детей:
-- Мои чада.
"Супружница" удивила Балыга и показалась ему похожей на актрису: на ней надето было нечто среднее между платьем и капотом, сшитое из легких и пестрых персидских покрывал, а в ушах ее качались такие длинные с острыми подвесками кольца, что Петр Романович все время боялся, чтобы при резком повороте головы они не оцарапали "супружнице" носа. Но закуски были свежие, пряные, завтрак дымился вкусно и, когда Балыг -- оттого, что на сердце было еще неспокойно, а в столовой немного прохладно, -- под уговоры адвоката выпил против обыкновения две рюмки рябиновой, комната сделалась приветливее, Стоюнины более родственными, и захотелось поделиться с ними домашними мыслями и делами.
Петр Романович рассказал о кроликах, разведением которых он увлекся последнее время, потом об еврее-приказчике, любимце своем Мордухее, придумавшем теперь особенным способом гнать спирт через древесную кору и назвавшем новое это питье в честь имения "березанкой". Затем поведал Балыг о жене, которая очень томилась в деревенском одиночестве первые годы, взасос читала мудреные журналы и стихи, капризничала и даже говорила в сердцах разные "женские слова". Но, помаявшись, слава богу, поняли друг друга муж и жена, наладилось у них доброе семейное житье, и, наконец, недавно, перед Рождеством, подарила ему жена сына-первенца Вадима. Теперь и не оторвешь ее от колыбели, как раньше не отнимешь, бывало, от книг.
За кофе заставили разговорившегося Петра Романовича выпить еще рюмочку ликера "Крем де-ваниль", и тогда он окончательно убедился, что дело о лугах направлено как должно и что Стоюнины отличные люди, с которыми надо будет познакомить и жену в один из приездов ее в город. Стоюнина вызвали к вновь пришедшему клиенту в кабинет, а Балыг, рассеянно улыбаясь, пошел вслед за госпожой Стоюниной в гостиную, куда обещал притти вскоре и адвокат, чтобы повезти Балыга в нотариальную контору.