Любовь Александровна показала мосье Малоярову -- так она обращалась к Петру Романовичу, потому что Малояровым по старой привычке назвал его, представляя, муж, -- рисунки и портреты кубистов, которые напомнили Балыгу, что придется починить дощатый забор, разобранный мальчишками на заднем дворе усадьбы... Немного хмельной, он отвлекся от стрекота многочисленных слов своей собеседницы и мысленно увязался за мелькнувшей хозяйственной темой, когда услышал фамилию Чельцова и искренно просиял. Госпожа Стоюнина говорила:
-- Вы должны знать его, мосье Малояров, ведь он также и ваш школьный камрад? Он теперь очень известен, и мы с ним необыкновенно дружны.
-- Да, как же, и мне он друг, -- приязненно протянул Петр Романович, и добавил: -- в Луганске застрял он, у родных.
Любовь Александровна сделала таинственное лицо по направлению к двери, в которую ушел муж, и с доверием зашептала Балыгу, потрясая от волнения огромными кругами серег:
-- Я ездила туда, к нему... У нас тайна... о, не роман, хотя он, конечно, ухаживал за мной. Но я положила предел. Он слишком для всех, дон-Жуан pour toutes les dames, это для меня не годится. Но он вызвал меня, потому что не может работать так, один... я вдохновляю его... от всех это скрывается, конечно!.. И вот там, в Луганске, мы проводили дни и дни... Он рассказывал мне все, свои похождения, увлечения, грехи. О, я узнала чересчур интересную вещь. Как он любил одновременно двух!
-- О, он может, прямо профессор по этой части! -- благодушно подтвердил Балыг, потягивая кофе из чашечки, которую принес с собой из столовой.
-- Одна из них, -- дошептывала поощренная восклицанием Любовь Александровна, -- это, по-видимому, городская... Зиночка... что-то вроде кокотки. А другая -- помещица, Вера Тихоновна, знаете ли, на лоне природы... прямо экзотический роман!
-- Ка-ак звать? -- спросил, не отнимая чашки от побелевших губ, Петр Романович, и Стоюнина заговорила еще горячее:
-- Вера Тихоновна... Он не все договаривал, приходилось читать между строк. Но я чудесно представляю себе это: тургеневский пейзаж, жена-музыкантша, одна поэзия, муж-вахлак хозяйничает, ничего не видит и угощает писателя собственной женой!
-- Так, так, так...-- барабанил красными пальцами по колену сразу протрезвившийся Балыг и выспрашивал с острым любопытством:
--- Где же это было? Когда?
-- Должно быть там, под Луганском... он уезжал летом... мне говорила его мать. А может быть и раньше... Ах, какая любовная философия была между ними! Это описано в таких страстных тонах...
-- Как-с описано? -- поднялся Балыг, нервно заслышав шаги адвоката. -- Неужто про это пишет в романе?
-- Не-ет, что вы! Мне, как своему другу, он описывал... Но, тс-с-с, муж! Это все, конечно, только между нами.
-- Ты опять задумался... усумняешься в деле? -- весело вошел в гостиную Стоюнин и, прихлопнув Балыга по тугому плечу, чтобы сразу прервать колебания, заключил:
-- Поехали! Мне еще потом надо в палату.
Стоюнина крепко жала руку мосье Малоярова, приглашая его запросто останавливаться у них, когда приезжает в город. Сама же взаимно предлагала приехать в имение погостить, когда зацветут ландыши, ее "самые любимые цветы после орхидей".
Когда Балыг вышел в переднюю и долго надевал высокие, похожие на валенки, боты, Стоюнин в столовой, поцеловал жену в лоб и уронил, одобрительно сощурив левый глаз:
-- Очень богат. Очень!
Госпожа Стоюнина еще раз кинула в передней ласковое "до свиданья", вернулась в столовую и визгливо заявила убиравшей со стола горничной, что если она еще когда-нибудь выйдет при гостях без наколки, та получит немедленный расчет.
День приезда Степана Михайловича в Москву прошмыгнул бледно и быстро, а вечером решено было у Чельцова с Вайнштейном отправиться в театр, на премьеру.
Бледным показался короткий зимний день потому, что весь он пошел на приведение в должный вид старого номера, занимавшегося в отсутствие Чельцова различными случайными жильцами и потому сделавшегося неуютным и чужим. Расхолаживали и новые зелено-полосатые обои, вместо прежних приятно-коричневых и теплых.