— Справедливость — привилегия сильных и оправдание слабых, — пожал я плечами, не собираясь пускаться в изречение пространных сентенций. Устал. Да и кроме того, если Фемида каждому своему адепту так же качественно промывает мозги, то слова не помогут. Более того, будут вредны. Ведь пока ты говоришь, фанатик действует.
Вот и Октавия не пожелала понять, упрямо замотав головой. Зато мой давний почитатель не подкачал. Репутация с Теневиром достигла признательности (250), сообщил интерфейс. Чёртов Божественный Маяк! Чувствуешь себя гладиатором на арене Колизея. Подняв глаза к небу, я растянул губы в улыбке и, тронув пальцами край воображаемой шляпы, учтиво наклонил голову. Не самая худшая роль, что мне доводилось играть. В конце концов, стоит сменить костюмы и декорации, и гладиатор становится кесарем.
— Ты! — приглушенному рыку вторила волна холодного гнева. Слишком отчётливая, чтобы вызвать сомнения в её интерпретации. Слишком знакомая, чтобы ошибиться с её источником.
— Тоже пришёл за справедливостью, Лазарь? Не многовато ли на сегодня? — Главный паладин до словесной пикировки опускаться не стал, и сотрясший голову удар едва не сшиб меня с ног. Тренированное тело подстраховало встряхнувшийся мозг, но без потерь всё же не обошлось. Кажется, только что моя улыбка утратила толику былого шарма, вместе с одним из нижних резцов.
Лазарь, уровень 5. Успел откормиться на кобольдах, паскуда. Силу почувствовал. Вязкий кровавый плевок отправился под ноги жрецу Фемиды, и злые глаза в прорезях маски на мгновение дёрнулись вслед. Ублюдок отвлёкся на примитивную провокацию, позволив мне сравнять счёт пинком ноги в грудь.
Какой твёрдый, мать его! Будто целиком деревянный. Грёбаный буратино. Но для резного полена он слишком резво вскочил, заблокировав правый боковой в голову. Нет, друг, классический бокс со мной не играет. Левый под рёбра. В костяшки пальцев стреляет боль, будто от удара по макиваре. Смещаю корпус, избегая размашистого бокового и, не теряя энергии движения, контратакую локтем в лицо. Кажется, было слышно, как хрустнула шея. Лазарь отшатнулся, всплеснув руками в попытке удержать равновесие.
Шагнув следом, подбиваю переднюю ногу и тут же, не опуская конечность, перевожу в голову. Высокая
— Живой?
— Тебе не удастся уязвить мою плоть, — гудит из-под маски. Но как-то без огонька. Значит, живой.
— Как насчёт твоей гордости? — хмыкнул я, подав жрецу руку. Тот принял, легко поднимаясь на ноги. Но теплее идущий от него ментальный фон от этого не стал.
— Моя душа и тело, мой меч и моя гордость принадлежат Госпоже.
— Если даже гордость в тебе и та заёмная, пожалуй, ты и вправду неуязвим. Марионетка с деревянным лицом. Когда нужда в тебе отпадёт, ты закончишь так же, как Патрик. Капризные дети часто ломают свои игрушки.
— Смотри на него, Ви, — жрец обратился к Октавии. — Такие как он — будущее нашего мира, если мы проиграем войну за умы и души людей. Тебе же, Линч, я скажу только одно. Госпожа справедлива. Она никогда не даст больше, чем человек способен нести. Но у всякой силы есть своя цена. Вот та, которую плач
Лазарь притронулся к маске, и та легко отошла от лица. А вместе с ней, с мерзким хлюпаньем от лица отходила плоть. Сквозь гнилую дыру на месте левой щеки видны были стиснутые в судороге зубы. Лицо Лазаря было лицом лежалого трупа, каким-то чудом сохраняющего способность мыслить, говорить… жить? Первожрец Богини Справедливости сгнивал заживо, и назвать подобное времяпрепровождение жизнью можно было лишь чисто в теории. Благодаря какому-то чуду Советник существовал, и чудо это, как ни странно, имело вполне зримое воплощение.
В два удара сердца сквозная дыра полностью заросла, кость снова покрылась плотью, плоть снова принялась истлевать. Жизнь и Смерть сплетались в нём, как змей Уроборос кусающий собственный хвост. И только в пронзительной синеве его глаз читалось стоическое спокойствие, даже смирение, скреплённые непоколебимой волей не тронутого гнилостными процессами разума. Неизвестный артефакт, говорила справка, применённая на деревянной маске, тем самым вызывая совершенно очевидные ассоциации с Маской Пересмешника. Каким-то образом невзрачный аксессуар, будто выстроганный ножом на коленке, не то маскировал, не то и вовсе поворачивал гниение вспять. Светловолосая неофитка вдруг всхлипнула и отвернулась, пряча текущие по щекам слёзы.
