Поезд полон патриотов, возвращающихся домой в свои провинции после того, как они представляли свои поселения на похоронах Дольфуса. Все бургомистры строго одеты в чёрное и, как и подобает случаю, ведут себя важно и печально-серьёзно, отказываясь беседовать и даже улыбаться, когда сидят рядом в вагоне-ресторане за своим неизменным кофе со взбитыми сливками. Однако тирольцы всё-таки облачены в свои национальные костюмы: яркие рубашки, шляпы с перьями, жакеты и широкие кожаные пояса, ботинки с коваными гвоздями и толстые чулки домашней вязки. На многих из них висят медали времён правления Франца Иосифа. За завтраком они поглощают толстенные сосиски, выпивают гигантские кружки пива и временами забываются, разражаясь весёлой застольной песней, быстро прерываемой осуждающими взглядами скорбящих бургомистров. Для этих добрых тирольцев то был великолепный праздник, который выпадает нечасто. Теперь они отправятся домой, чтобы рассказать своим товарищам, пославшим их в качестве делегатов, про то, сколь выдающуюся роль они сыграли в церемониальности и пышности похоронных ритуалов. На самом же деле процессия была столь многочисленной, что большинство сельских жителей было оттеснено в переулки, так и не добравшись до центральных магистралей, по которым двигались более важные группы. Однако это, в конце концов, абсолютно ненужная деталь, которую не обязательно включать в их блистательные отчёты.
Вскоре мы оказываемся в Линце – месте самых кровопролитных сражений двенадцатого-пятнадцатого февраля и последнем оплоте побеждённых социалистов перед тем, как они бежали через границу в Чехословакию. Здесь садятся новые делегации, и вскоре в нашем купе с нами заговаривает элегантно одетый капитан регулярной австрийской армии. Он только что приехал из Штирии.
"Там были сильные бои? – спрашиваю я. – В газетах пишут, что погибло двести человек".
Он смеётся, а затем с тревогой спрашивает: "Вы ведь не газетчик, не так ли?" – и я искренне заверяю, что нет.
"В одной деревне, – рассказывает он, – нацисты захватили ратушу и, когда я со своей ротой туда прибыл, уже успели убить бургомистра, почтмейстера и трёх других государственных служащих. Я со своими людьми окружил здание и заставил мерзавцев сдаться. Всего их оказалось семьдесят пять, и я поймал их с поличным. Вопросов не задавал. Выстроил их перед ратушей и расстрелял из пулемётов. Затем я отправился в следующую деревню и обнаружил то же самое: нацисты контролировали всё, даже железнодорожную ветку. Там я поставил в ряд восемьдесят три человека и выдал им дозу того же лекарства".
Итак, прессе снова заткнули рот, приказав сообщить, что за весь нацистский путч было убито всего двести человек, а тут лишь один австрийский капитан со своей ротой расстрелял сто пятьдесят восемь в двух маленьких деревнях. И теперь, когда путч потерпел поражение, он уже поговаривал о том, чтобы провести свой десятидневный отпуск в Италии.
"Скоро я поеду во Флоренцию, чтобы купить кое-что из одежды. Там цены ниже", – поделился он.
Получив военно-морское образование, я не мог не заинтересоваться этим австрийским офицером, который столь спокойно рассказывал о том, как отдал приказ расстрелять из пулемётов сто пятьдесят с лишним человек после взятия их в плен.
"А те нацисты, – спросил я, – все были жителями двух деревень, в которых вы их поймали?"
"Конечно, – ответил он, – их семьи стояли вокруг и смотрели, как они умирали. Это единственный способ убедить эдаких дурней, что наш режим никакой ерунды не потерпит".
Мы немного помолчали.
"Но ведь это люди, их семьи, – продолжил я, – разве не было времени для суда?"
"Разумеется, нет – когда вы подавляете путч, ни на что нет времени. Мне нужно было охватить большой район и отвоевать его для правительства, и это был единственный способ с ними справиться".
Наш разговор перешёл на экономические условия, однако вскоре я понял, что этот молодой капитан не симпатизировал ни одному из классов, кроме того, который находился у власти.
"Будь то нацизм, или социализм, или коммунизм – мы одинаково подходим к любой ситуации, когда она возникает, – заявил он. – Всё, чего заслуживают и чего хотят эти люди, – это место, где можно поспать, и продукты, чтоб вдоволь пожрать. Они не умеют мыслить дальше этого. И когда они бунтуют из-за того, что страна обеднела, нам ничего не остаётся, как в них стрелять".
Мы застаём Инсбрук в смятении. Здесь главный комиссар полиции был убит во время беспорядков, устроенных нацистами в среду вечером, когда они пытались захватить город, как делали это в Вене и во всех других местах. В старой церкви мы видим иное оформление для проведения грандиозной поминальной службы: все скамьи зарезервированы и помечены именами высокопоставленных лиц, а вокруг них развешаны лавандовые ленты, дабы оградить от широкой публики. Однако в некоей степени всё является повторением того, что мы уже наблюдали в Вене, только место Дольфуса занимает главный комиссар полиции.