По окончании этого выступления генерал рейхсвера обращается ко всем военным с восхвалением их героизма в Мировой войне и просьбой сохранять верность идеалам нацистской Германии. Рейхсвер приносит три торжественные клятвы: быть верным Фатэланду, Третьему рейху и Гитлеру. Последняя – это "персональная клятва", что обязана поразить весь мир, ведь лидер требует от своих солдат отдать, если это необходимо, свою жизнь не только за свою страну, свои дома и свой народ, но и за него лично.
Затем оркестр играет
"Билл, сотри эту улыбку со своего лица! – предупреждающе кричу я ему на ухо. – Для нас и так опасно не славить Гитлера, но если они подумают, что мы над этим смеёмся, то толпа может разорвать нас на куски".
Уже сейчас многие вокруг нас выглядят рассерженными, не осознавая, что мы иностранцы. Отнесутся ли к нам так же, как к жителям Германии, не славящим Гитлера? Но нет, ничего не происходит. Мы остаёмся непотревоженными.
Играют оркестры, войска проходят парадом, горожане ликуют, царит полное столпотворение. Гитлер! Гитлер! Гитлер! Хайль Гитлер! Хайль! Хайль! Хайль! Этот крик, подобно бурлящей волне, поднимается и переполняет площадь, прокатываясь туда-обратно по улицам Мюнхена, и, будучи подхваченным радиоприёмниками и репродукторами, триумфально разносится по всей стране.
В этот вечер по всему городу устраивается празднество, но наиболее характерным является пиршество в знаменитом старом "Хофброе"111, где пять тысяч человек во весь голос вопят "Хайль Гитлер" и пьют за его здоровье сотни галлонов пива.
Тишина, и красота, и покой озера Комо казались нам раем после всех этих кровавых чисток и путчей в Центральной Европе, однако вскоре мы поняли, что сей итальянский эдемский сад тоже изменился, как и всё остальное на континенте. Незаметно, без каких-либо внешних признаков насилия, а скорее в коварной манере змеи, ползущей по дивным полям благоухающих цветов и являющей собой скрытую опасность, эта новая тенденция, или, лучше сказать, подводное течение отразилось не только на жизни идиллического озера, но, как мы выяснили позже, и на всей Италии от Комо до Палермо. Милан, Венеция, Флоренция, Рим и Неаполь – все они оказались похожими в этом отношении. Это не было политическим прессингом, или ссорами антагонистических партий, или случайными вспышками гнева каморры и мафии; это не было вызвано ни вялой отсталостью, ни отсутствием развития – напротив, во многих сферах итальянской жизни наблюдался значительный прогресс, – однако чувствовалось нечто неопределённое, тяжёлое и гнетущее, наполненное элементами опасности и страха, которое остановило волны сентиментальных песен о любви, неизменно захлёстывавшие Италию, целиком изменив и даже смирив её шумных, весёлых, жизнерадостных, безответственных и безудержных сыновей и дочерей.
Они были не то чтобы несчастны, но скорее похожи на детей, которых неожиданно отдали в строгую школу, жёстко приказав вести себя как можно лучше, – немного растерянных, немного грустных, немного испуганных и всё время настороже.
Улицы больше не являлись отвратительно запачканными, да и нигде не наблюдалось особой неряшливости и грязи. Италия была приведена в порядок, в этом нет сомнений. Нищие больше не ныли и не ходили по пятам несчастных