Но, как обычно, сильнее всего меня влёк Капри – всё тот же заколдованный остров, окутанный всё теми же чарами Цирцеи129. Вдали от туристов и экскурсантов мы проплыли на вёслах вокруг его берегов, миновали великие скалы Фаральо́ни и остановились во всех гротах: голубом, изумрудном, красном и белом. С мыса Пу́нта-Трага́ра мы наблюдали, как восходила луна и плыла по прозрачному небу, и купались в глубоких синих водах, от которых наши тела казались серебряными, и дремали в тени скалы Тиберия, а с вершины горы Мо́нте-Сола́ро любовались тем, как солнце опускалось в море из жидкого золота. А ещё мы провели несколько часов на вилле Сан-Мике́ле, в доме мечты Акселя Мунте130, история которого так понравилась Муссолини, что он на два года объявил весь остров птичьим заповедником.
На Капри мало что изменилось, и это одно из тех редких мест, где время, кажется, замерло.
На обратном пути в Рим мы оказались в купе с двумя словоохотливыми и безумно возбуждёнными молодыми людьми, которые сразу же прониклись к нам доверием и с большим количеством красочных подробностей объяснили, что один из них женится.
Незадолго до того, как поезд должен был затормозить, жених побежал вымыть руки и внести последние штрихи в свой изысканный туалет, как он тщательно объяснил нам, покидая купе.
Но прошла минута, потом три, потом пять, и его спутник, который всё это время ёрзал и с тревогой, считая секунды, поглядывал на часы, больше не мог выносить подобного напряжения.
"Франческо! – вопил он. – Франческо! Ответь мне! Что ты делаешь там так долго?"
Мы с тревогой выглянули наружу:
Снова крики, снова возня с ручкой, снова удары в дверь с обеих сторон, и внезапно мы и все пассажиры, которые к этому времени собрались в коридоре, поняли, что произошло нечто ужасное.
"Это замок, замок, его заело", – орал, страдая, его друг.
"Это замок", – в ужасе восклицали мы все и испуганно таращились друг на друга, поскольку даже два проводника, вызванные на помощь, ничего не могли сделать с помощью подручных средств, чтобы его открыть.
В этот миг состав, заскрипев тормозами и выпустив пар, начал замедлять ход, и вот мы уже подъезжали к маленькому пригородному полустанку, украшенному транспарантами и цветами и переполненному встречавшими жениха людьми. Посреди платформы стояла прелестная невеста, воплощение застенчивой девичьей красоты, в платье небесно-голубого цвета, с розовым букетом в руках и в окружении двух дородных, сиявших от пота особ, несомненно, её гордых матери и отца. Там же были многочисленные гости и духовой оркестр, который уже вовсю грянул громоподобный марш. Поезд остановился, свадебная группа, сияя улыбками, придвинулась вперёд, зазвучали фанфары – и ничего не произошло! Были слышны только сумасшедшие вопли запертого жениха, в то время как его спутник отчаянно колотил в дверь, изо всех сил стараясь её выломать, а все мы замерли в оцепенении и смотрели, как проводники пытались удержать его и помешать причинению ущерба имуществу железной дороги.
"Не ломайте! Не допускайте порчи! Это строго запрещено", – кричали они, ловко уворачиваясь от ударов сзади, что летели и в их сторону.
Ещё минута бедлама, потом протяжный свисток, рывок, и экспресс тихо и величественно тронулся, оставив ни с чем изумлённую и удручённую толпу, махавших руками отца и мать и круглыми глазами смотревшую на проезжавшие мимо вагоны невесту.
Через двадцать минут мы прибыли в Рим, и когда вышли из своего купе, специалисты в комбинезонах уже трудились над злополучной дверью, из-за которой до сих пор доносились слабые крики отчаяния.