Я была очень молода – если быть точной, семнадцатилетней, – влюблена и ужасно переживала, поскольку объект моего поклонения явно не обращал на меня ни малейшего внимания, относясь ко мне с душераздирающим безразличием. Он тоже был совсем молод – всего на год старше меня, – голубоглазый, бледнолицый, светловолосый и, на мой девичий взгляд, являл собой идеальную мечту о хрупкой и изнеженной (что делало его в моих глазах ещё привлекательнее) мужской красоте. Кроме того, он был наиболее интересен по двум следующим причинам: во-первых, слыл поэтом и написал такие чарующие строки, как:
или:
или даже ещё чудеснее:
а во-вторых, умудрился угодить в сети прекрасной разведённой сорокалетней княгини, обращавшейся с ним как с комнатной собачкой и повсюду таскавшей с собой. Всё это было необычайно интригующе и увлекательно. И хотя я была так молода, и свежа, и румяна, облачалась для него в свои самые изящные платья ручной выделки и часами придумывала ужасно точные и остроумные замечания, которые я сделаю, увидев его в следующий раз, он продолжал оставаться равнодушным, отчуждённым и даже несколько презрительным, когда доводилось со мной общаться.
И вот наконец, пребывая в отчаянии, не в силах больше терпеть, я однажды ворвалась в комнату старой служанки моей матери, Фроси, и, бросившись той на шею, разрыдалась.
"Господи, помилуй, что с вами случилось, Ваше Сиятельство, мой петушок? Не обидел ли вас кто-нибудь, не сглазил ли, не заболели ли вы? Порция касторки, возможно, пошла бы вам на пользу, а ещё лучше, позвольте мне плеснуть вам в лицо святой водичкой и посыпать волосы угольной пылью, чтобы снять злые чары".
"Нет, нет, нет, дело не в этом, – воскликнула я, – дело в том …" И через некоторое время, когда получилось говорить связно, я рассказала ей всё о светловолосом поэте, о своей безнадёжной любви к нему и о его жестоком ко мне безразличии. По мере того как я вела свой безутешный монолог, на лице моей старой подруги постепенно появлялось выражение облегчения, и наконец, запрокинув голову и озорно рассмеявшись, она радостно захлопала в ладоши.
"И это всё, золотце моё? – спросила она, вытирая мои слёзы большим шёлковым платком, который всегда носила приколотым к поясу. – Почему вы раньше мне об этом не сказали? Я могла бы вылечить вас давным-давно! Я могла бы избавить вас от многих, очень многих горьких слёз. А теперь слушайте меня внимательно, – продолжила она, понизив голос до доверительного шёпота. – Вот как вам нужно будет поступить: вы пойдёте к Матрёне Петровне, прорицательнице, и та вам точно скажет, что нужно сделать, чтобы отвадить вашего молодого человека от этой дамы, – тут Фрося громко сплюнула, дабы показать, как она её презирает, – а потом заставить его в вас влюбиться. Так что будьте, моя душенька, через полчасика готовы, и мы к ней отправимся, не теряя больше драгоценного времени".
Испытывая сильное облегчение, я помчалась обратно в свою комнату, умыла холодной водой заплаканное лицо, надела шубу, шапку и валенки и, получив разрешение своей гувернантки пойти с Фросей на небольшой променад (Маззи в тот день была на церемонии представления императрице в Зимнем дворце), покинула наш дом, лелея новую надежду в своём часто-часто бившемся сердце.
Мы быстро дошли по Фонтанке до Невского проспекта, где взяли дрожки и доехали до самого дальнего конца Знаменской улицы. Там мы остановились перед невзрачным коричневым домом.
"Это ваш номер, – сказал извозчик, поворачиваясь на своих ко́злах и строго глядя на Фросю. – И это рубль, Ваша Честь, что вы должны мне за поездку".
"Рубль? – в ярости закричала Фрося. – Рубль? Ах ты, разбойник, бесстыдник, головорез! Двадцать копеек – вот всё, что я тебе дам. Это всё, чего ты заслуживаешь".
Но извозчик стоял на своём, а поскольку Фрося тоже не сдавалась, следующие несколько минут воздух оглашался его гневными возгласами и её протестующими воплями. Потом вдруг оба успокоились, сошлись на сорока пяти копейках, и мужик, весело насвистывая, уехал, а Фрося торжествующе поправила свою чёрную шёлковую шляпку. Затем она открыла входную дверь, и я пошла за ней по грязной узкой лестнице, где отвратительно воняло спёртым воздухом, мышами и луком.
Поднявшись на третий этаж, Фрося постучала в дверь с номером шесть и в ответ на женский голос, спросивший: "Кто там?" – тихо, но твёрдо произнесла: "Ваша подруга Ефросинья Тимофеевна Петухова". После чего дверь распахнулась, и мы вошли.