Новые миры взамен старых полностью

"Разумеется, Зина, я никуда не спешу и, более того, хочу провести с тобой весь день, если я тебе не помешаю, – ответила я, снимая шляпку и устраиваясь на диване, стоявшем в углу у окна. – И сначала я горю желанием всё о тебе узнать, а позже хотела бы пройтись с тобой по массиву. Это можно устроить? Достанешь для меня разрешение?"

"Конечно же, можно. И скажите, Ирина Владимировна, вы пообедаете со мной в полдень в общей столовой?"

"С превеликим удовольствием", – ответила я. И Зина побежала получать разрешение, оставив меня осматривать её комнату.

Та была весьма просторной, с довольно высоким потолком и широким окном, занимавшим практически всю внешнюю стену. Пол, частично прикрытый крестьянским ковриком ручной работы, вызвавшим во мне тоску по нашей орловской деревне, был выкрашен в светло-коричневый цвет. Стены были побелены и имели тёмно-синий бордюр, тянувшийся по всему периметру комнаты прямо под потолком. Простая деревянная мебель состояла из узкой кровати, покрытой весёленьким стёганым покрывалом, комода, буфета, стола, четырёх стульев и дивана, на котором я сидела. За ним виднелась батарея, свидетельствовавшая о наличии центрального отопления. В другом углу комнаты стоял умывальник с проточной водой, три горшка с красной геранью украшали длинный подоконник, имелась пара электрических ламп – одна у кровати, другая на столе, – и на стенах висело несколько изображений. Традиционный портрет Ленина в коричневом костюме, который с протянутой рукой обращается к толпе; Сталин в белой русской рубахе, улыбающийся в достаточно необычной манере; огромный завод в ночное время с ярко горящими окнами; весенний вид на Неву с исполинскими льдинами, плывущими от Ладожского озера до Финского залива; и, наконец, увеличенная фотография Зины в её воскресном платье, которую сделал Генерал в то последнее лето, что мы провели в Троицком. На крошечной книжной полке, висевшей на стене, были видны несколько брошюр Ленина, "Хождение по мукам" Алексея Толстого и коллекция школьных учебников по различным предметам. В этой комнате было тихо, и лишь изредка безмолвие нарушали звуки шагов, поднимавшихся или спускавшихся по каменной лестнице, голоса детей, игравших во дворе, или чьи-то неожиданные крики из открытого окна, обращённые к кому-то снаружи.

Эта приличная комната представляла собой невероятный контраст с теми убогими углами, которые я так часто видела, когда, будучи сестрой милосердия и студенткой-медиком, посещала рабочие кварталы в 1916-ом и 1917-ом годах, незадолго до революции. Тогда в полуразрушенном ветхом доме с облупившимися штукатуркой и краской, расположенном на гадком, вонючем дворе, где склизкая грязь или глубокая пыль доходили до лодыжек, семьи четырёх рабочих снимали комнату, разделяя её на четыре равные части либо парой тонких деревянных перегородок, либо двумя висевшими крест-накрест грязными занавесками, так что дневной свет проникал лишь в два, а порой и в один из этих жалких углов. Невыразимая бедность, убожество и зловоние наполняли эти ужасные углы – я никогда и нигде не видела ничего подобного. Разломанная сантехника, покорёженная мебель, разбитые и заклеенные картоном или газетами оконные стёкла, постельное бельё, годившееся, казалось, только для мусорщиков, недоедавшие и чумазые дети, брошенные на произвол судьбы, пока их родители были на работе, младенцы, лежавшие на кучах тряпья и жевавшие ту же самую ветошь или же сосавшие немытые пустые бутылки, с тельцами, покрытыми экземой, головками, полными вшей, и ползавшими по ним клопами. И в результате в этих адских дырах постоянно вспыхивали страшные эпидемии и никогда не снижалась детская смертность.

Теперь я вижу эту достойную комнату Зины, эти новые многоквартирные дома, эти новые кварталы, выросшие как грибы на месте тех отвратительных старых трущоб, которые должны были бы быть снесены много-много лет назад. Какое облегчение!

Вскоре прибежала обратно Зина, красная, запыхавшаяся, растрёпанная, но торжествовавшая, размахивая своим разрешением и восклицая: "Вот оно, у меня, и я сама вам всё покажу. Всё улажено – мне Пётр Иванович, директор, разрешил".

"Это прекрасно, – обрадовалась я, – как раз то, что я хотела. Однако сначала расскажи мне о себе и начни с самого начала". Что она и сделала, устранив пробел с того момента, когда я видела её в последний раз на похоронах Генерала, до того часа, когда мы снова встретились.

"А сколько денег ты получаешь, Зина?" – спросила я вскоре, используя для этого термин "жалование".

"Ой, Ирина Владимировна, – воскликнула она с упрёком, – не нужно говорить 'жалование' – никто больше не употребляет это слово. Оно относится к старому режиму. В наши дни советскому рабочему никто ничего не жалует – мы сами зарабатываем свои деньги, и правильное слово для этого – 'зарплата', что в полном варианте означает 'заработная плата'".

"Хорошо, хорошо, извини, я не знала, – попросила я, – так какова твоя зарплата и зарплаты других работников здесь?"