Вернувшись на несколько дней в Берлин по пути из Польши в Прагу, я пообедал с тремя мужчинами в неприметном кафе, расположенном рядом с Доротеенштрассе в переулке на втором этаже. Наш столик был в дальнем углу, откуда мы могли видеть каждого, кто поднимался по лестнице. Только ещё одна пара, судя по всему, влюблённых, сидела в противоположном конце зала, не обращая на всё вокруг происходившее ни малейшего внимания. Было почти четыре часа дня – самое подходящее время для встречи, – и, оставшись практически наедине, мы могли свободно болтать сколько душе угодно. Гитлеровская кровавая чистка, бушевавшая в течение последних двух месяцев, всё ещё держала возбуждённое население в тисках страха, однако тут было тихо и, насколько мы могли судить, место было защищено от посторонних ушей.
У нас была странная компания. Эдриан Флауэрс, американец, пробыл в Европе немногим более двух лет, пытаясь наладить экспортный бизнес для своих работодателей как в Германии, так и в России. Он курсировал между Москвой и Берлином, постоянно жалуясь, что никак не может покрыть свои расходы. Пока что находясь на солнечной стороне тридцатипятилетия, он относился к своей работе как к удовольствию – энергично и серьёзно. Генрих Тиллсон, ещё один участник нашей группы, был флегматичным немцем, зарабатывавшим на жизнь оптовой торговлей кожей, и наше знакомство случилось два года назад, когда мы встретились в Ленинграде. Он всё время пытался заставить Флауэрса понять, что у них есть точки соприкосновения, на которых можно построить взаимовыгодную торговлю, хотя бы и путём бартера, чтобы обойти всё более пугающие тарифы. Четвёртым человеком за столом, сидевшим напротив меня, был русский по фамилии Злотский, который, уехав после революции в эмиграцию и работая в Германии химиком, являлся большим другом Тиллсона.
По дороге в кафе мы со Злотским шли впереди двух других, и тот признался, что ему не терпится навсегда вернуться на родину.
"Что вы имеете в виду под 'навсегда'? – спросил я. – Вы уже там побывали?"
Да, он уже там побывал. Шесть месяцев назад он тайком проник на круизный лайнер под вымышленной фамилией, чтобы повидаться со своей матерью, а позже сумел довольно успешно проехать по Европейской части России, оставшись нераскрытым. По его словам, его мать старела и уже не хотела уезжать из России, но сильно желала, чтоб он вернулся. Как он мог это сделать? Как доказать большевикам, что с ним всё в порядке в смысле приносимой пользы? Не знал ли я случайно? Нет, я не знал. Тут он признался, что страдал характерным русским недугом –
Мы допили по второй чашке кофе и уже собирались заказать ещё, когда Флауэрс неожиданно перевёл разговор на политику. До этого момента мы старательно избегали запретной темы.
"По правде говоря, я не вижу никакой разницы между немецким фашизмом и русским коммунизмом, – поразил он нас своими словами. – Оба они являются диктатурами, оба поддерживают молодёжные движения, оба активно вооружаются, и оба отмечены огромными митингами тысяч людей, с энтузиазмом приветствующих программы Гитлера и Сталина. А что касается их целей, то для меня они все на одно лицо. Я не вижу никакой разницы".
Мы немного помолчали, а потом заговорили все разом. Полагаю, во вспышке Флауэрса не было ничего необычного, если вспомнить, что некоторые из наших лучших журналистов с многолетним опытом работы на европейской политической сцене часто высказывались в подобном духе, проводя сравнение меж двумя системами правления, мотивы которых разнились столь же сильно, как два полюса. В конце концов мы со Злотским уступили место Тиллсону и приготовились к длинной речи, в которой с истинно немецкой скрупулёзностью рассказывалось бы обо всём, от А до Я, о двух странах. Я и сам наполовину немец и знал, чего ожидать.
"Вы меня действительно поразили, Эдриан, позволив себе столь нелепое заявление, – начал, обращаясь только к Флауэрсу, герр Тиллсон. – Но я попытаюсь всё объяснить. Зимой 1932-го года Германия столкнулась с кризисом".