"Отвечая на ваш первый вопрос, скажу, что я в этом не уверен, – промолвил Злотский. – В конце концов, большевики и меньшевики готовили революцию годами. Я думаю, у них была надежда на то, что они смогут как-то удержаться, если им удастся взять власть в России. Вы должны помнить, что у нас на полях сражений было десять миллионов убитых и раненых, что больше, чем потери всех союзных армий, вместе взятых; да и транспорт практически встал. Без продовольствия, оружия и боеприпасов эти поразительные большевики были готовы вести гражданскую войну в разгар самого ужасного голода, который когда-либо знал мир, и всё это ради установления своего пролетарского правления. Вот так лидеры наших необразованных масс доросли до власти, захватили её и удерживали в течение иностранного вторжения и классовой войны, в результате которых после их победы не осталось ничего, кроме руин, и на этих руинах им пришлось строить свою новую цивилизацию. Так что нравится вам это или нет, но вы должны признать, что русская революция стала сильнее, у неё появились друзья и сочувствующие по всему миру. Особенно после того, как во время великой депрессии 1929-го года у миллионов обездоленных открылись глаза. Как только что сказал Генрих, взгляните, что случилось в Германии. Триумф Ленина и его немногих соратников, вернувшихся в Россию в опломбированном вагоне – возможно, лишь для того, чтоб встретить смерть или длительное тюремное заключение при режиме Керенского, откуда им было знать? – должен оцениваться как один из величайших успехов в истории, учитывая полное разорение страны, в которой большевизм пустил свои корни".
"Казалось бы, – несколько едко заметил Тиллсон, – человек, потерявший всё, что у него было в этом мире, не должен так быстро прозреть и поверить в так называемый успех большевизма".
"Однако вам придётся признать, герр Тиллсон, – сказал я, – что в Германии, одной из самых культурных и эффективных цивилизаций в мире, в первые годы правления Гитлера произошло снижение реальной заработной платы и сокращение рабочих мест. И ваш рабочий и служащий больше не имеют права на забастовку. Их профессиональные организации, которые были образцовыми даже для Англии с Америкой, теперь, как вы говорите, разгромлены. Промышленники ответственны только перед правительством, так что пусть платят рабочим столько, сколько хотят или могут. Как хороший американец, я никогда не смогу поверить в успех такого курса".
Теперь Тиллсон переключил всё своё внимание на меня, и это было именно то, чего я от него хотел, поскольку я являлся единственным за этим столом, кто никоим образом не зависел ни от кого из остальных.
"По мере углубления депрессии мы просто обязаны были держать своих людей в узде, разве вы не понимаете? Это наш долг перед цивилизацией. И наши работники должны жертвовать всем, если это необходимо, ради патриотизма по отношению к своему Отечеству. Вы бы тоже так поступили".
"Цивилизацией! Это смешно, Генрих, – сказал Злотский. – Ты ж поступаешь как Наполеон: штыками цивилизуешь людей, которые и так уже цивилизованы".
Однако еле сдерживаемый энтузиазм Тиллсона должен был выплеснуться. Подобный массовый энтузиазм был одним из многих явлений в Германии тех дней, которые иностранцу было трудно понять.
"Производить военные товары. Пушки, штыки, самолёты, униформу. Это программа, не так ли? – размахивая руками, кричал он. – Это будет стимулировать производство и поддерживать работу заводов на пределе возможностей".
"И приносить прибыль настоящим правителям и кожевенному бизнесу, которым они владеют, а, Генрих?" – уточнил, смеясь, Флауэрс.
"И какое-то время держать массы трудоустроенными и немыми", – поспешил добавить Злотский.
"Что лучше, друзья мои, чем большевизм", – решительно закончил Тиллсон.
"Я не уверен, что это не ведёт к нему же, – возразил Флауэрс. – Это я и сказал в самом начале, с чего, собственно, и завязался весь этот спор. Ну, давайте, Злотский, расскажите-ка нам, что вы видели, когда нацисты отправили вас в Россию".