Мы вновь выходим на улицу, но теперь всё тихо. С углов убирают пулемёты, и танки перед Оперным театром исчезли. Только "Чёрные Марии" продолжают носиться взад-вперёд по Рингштрассе, доставляя людей на допрос.
"Они взяли семьсот пленных", – раздаются на углу голоса.
Толпы рассеиваются, однако войска остаются на месте, усиленно охраняя каждую улицу. Мы подходим к патрулю, и после тщательнейшего изучения наших паспортов нам дают пройти к отелю. Мы прощаемся с нашим профессором, задаваясь вопросом, увидим ли его когда-нибудь снова. В "Захере" двери по-прежнему заперты, и мы повторяем привычную процедуру, чтобы попасть внутрь. На часах уже полночь. Портье, провожая нас к лифту, выглядит безутешным.
"Неужели это так много для вас значит?" – спрашиваю его я, надеясь, что тот заговорит.
"Они убили маленького героя95, – печально отвечает он. – Я служил в его роте во время войны, и мы все его любили. А теперь они убили его. Выстрелили в него и оставили умирать, истекая кровью".
Мы стоим и смотрим из окна нашего номера в старом отеле "Захер", который на протяжении сорока лет принимал Габсбургов и иных королевских особ, а в последнее время стал знаменит как место действия популярной пьесы и фильма
Из наших окон мы видим, что улицы очищены от людей. Мимо маршируют только патрули. Какими бы ни были чьи-либо политические чувства и симпатии, он должен признать, что войска действовали великолепно, восстановив порядок за столь короткий срок и подавив, по крайней мере на время, любой мятеж, который мог быть направлен на свержение правительства.
Мы просыпаемся под звуки горна, и я вскакиваю с кровати, чтобы взглянуть на Кернтнерштрассе. В городе спокойно, и я вижу, что многие из вчерашних охранников были сняты. Люди передвигаются в обычном режиме, ходят трамваи, возобновлено автобусное сообщение.
После завтрака мы беседуем в вестибюле со старым управляющим отелем. Тот работает здесь уже сорок лет. Ирина рассказывает ему, что когда-то маленькой девочкой останавливалась тут со своей матерью, а когда называет её фамилию, он вспоминает – и целует ей руку.
"Но вы, должно быть, видите большие перемены, ведь теперь мы так бедны, так бедны", – жалобно говорит он. А потом рассказывает о мадам Захер, о безмятежных днях в отеле, и на его глаза наворачиваются слёзы.
"Возможно, мы становимся свидетелями конца нашей цивилизации", – замечаю я, желая выразить сочувствие.
"Цивилизации? – спрашивает другой мужчина, который до этого стоял рядом и слушал. – У нас её нет. Только видимость. Да ведь двенадцатого февраля бой шёл прямо через дорогу, – и он указывает на здание, где погибло множество людей. – Внешний мир этого не знает, однако за те четыре безумных дня было убито тысяча шестьсот социалистов. И триста семьдесят пять наших людей. Цивилизация? Не упоминайте это слово", – и он в негодовании нас покидает.
Управляющий проводит нас в тот обеденный зал, которым пользовался Эдуард VII, приезжая в Вену в качестве принца Уэльского. Серебряный сервиз, фарфор, хрусталь – всё это здесь, бесценные реликвии тех дней, которые ушли навсегда. Он ведёт нас дальше, пока Ирина не восклицает: "Да ведь это та самая комната, где раньше подавали завтрак. Тут сидела моя мама, а вон там – мадам Захер".
И я, будучи простым американцем, вновь вспоминаю
Реминисценции, воспоминания повсюду; старый "Захер" буквально пропитан ими, и мы следуем за нашим гидом, проходя по этим похожим на призраков комнатам, где ничего не изменилось.
"Это навсегда следует сохранить таким, как оно есть", – говорю ему я.
"Да, – грустно отвечает он, – пока что у нас всё на месте: гобелены, картины, серебро, фарфор. Но американцы предложили нам за них баснословные деньги. И что нам делать? Теперь Захеров больше нет, и их роду это не принадлежит". И он пожимает плечами, задаваясь вопросом, что же станет со всем этим дорогим его сердцу имуществом.
Большинство апартаментов, некогда бывших самыми красивыми в Вене, теперь разделены на одноместные номера, чтобы удовлетворить потребности сокращающегося спроса.
Мы возвращаемся в центральный вестибюль, где к нам присоединяется портье.
"Дольфус сюда когда-нибудь приходил?" – спрашиваю его я.