– Дан Вентурини. Его дочь, эданна Леони, ее сын, дан Леони.
– Какое милое дитя! Подойди сюда, малыш, хочешь засахаренную грушу?
Если Фабиана решила показать, как она любит детей, – зря. Анжело поддаваться не собирался.
– Нет!
– Я решила не брать с собой своих малышей, сейчас такая плохая погода…
– Какая жалость! – Леонардо смотрел на эданну глазами расстроенного спаниеля. Простите, собачки. – Обожаю детей. А ваши такие очаровательные и умные, так воспитаны… все в свою восхитительную маму.
Эданна расплылась в улыбке. Ах, хвалите меня, хвалите…
Адриенна потихоньку сместилась к камину. Протянула руки к огню. Такому живому, теплому, уютному, настоящему… Да, настоящему.
Танец пламени не обманывает, а вот слова Леонардо – фальшивка. И слова эданны Фабианы – тоже фальшивка, это чувствуется, как будто в зале звенят расстроенные лютни и струны перебирают корявые кривые руки.
Они поют друг другу, они фальшивят, лгут, подличают… но сказать правду – как?
Все присутствующие это видят, понимают… и молчат. Как сказать такое вслух? И куда потом девать и взбешенную эданну, и противного Леонардо?
Лучше уж помолчать. И пусть выписывают вензеля друг напротив друга. Авось да и сшипятся?
Адриенна смотрела в камин и думала про Энцо.
Ни весточки. Ничего…
Он не имеет права ей писать. Она чужая невеста.
Она не имеет права о нем думать. Но думает чаще, чем хотелось бы… и почему-то ей кажется, что там, далеко, в столице, сердце Лоренцо Феретти бьется в такт с ее сердцем.
Он тоже думает о ней, вспоминает, и у Адриенны становится теплее на душе. Хотя они не сказали ни слова о любви.
Наверное, и не скажут никогда. И все, что ей будет доступно, – это вот так… стоять, смотреть в огонь, чувствовать на груди тяжесть медного крестика.
Больно.
Почему так больно?
Адриенна привычно глубоко вздохнула, унимая тоску. Она знает, любая боль проходит рано или поздно. Даже самая страшная. Только вот рано – или поздно? И не будет ли это слишком поздно?
Позади ворковали «влюбленные» Фабиана и Лоренцо. СибЛевран готовился встречать Рождество.
– Дорогой, ты был сегодня восхитителен!
Эданна Ческа улыбнулась своему высочайшему любовнику. Вытянула ножку, полюбовалась собой… великолепное зеркало!
Только что оно отражало весьма фривольную картину…
– Принеси вина, любовь моя. И иди сюда. – Филиппо поманил любовницу пальцем.
Эданна улыбнулась еще обворожительнее:
– Конечно, мальчик мой. Уже несу.
– Где ты взяла это зеркало? Я хочу такое же в свою спальню. Чтобы ты навещала меня, и я смотрел… ты в нем чудесна.
– Так забери его, – пожала плечами Ческа. – Таких сейчас не найдешь, это работа мастера Сальвадори.
– Мастер Сальвадори?
Филиппо о нем особенно и не помнил, вот еще… Ческа не стала просвещать любовника. К чему?
– А пока…
Она поднесла кубок к губам и сделала глоток, показывая, что не отравлено.
Алые капли вина покатились по полным губам, по груди, скатились в ложбинку, больше открытую, чем прикрытую пеньюаром из белых кружев, Ческа провела вслед им пальцем…
Кубок она протянула – и он тут же улетел в сторону, принц подтянул к себе любовницу, навалился, подминая ее, отбрасывая в сторону легкое кружево… и не заметил, как улыбнулась Ческа.
Так-то!
Ничто не заменит опыта. И никто не заменит ее в постели Филиппо! Она не позволит…
Жаль только, детей не получается. Очень жаль…
Впрочем, говорят, в столице есть знахарка, которая может и приворожить, и отворожить, и дать снадобье, которое поможет зачать ребенка… Если к весне ничего не получится, Ческа обязательно к ней сходит!
А пока – да, дорогой! О, да, да, ДА-А-А-А-А-А!!!
Столица готовилась к Рождеству.
Адвент[13] был в разгаре. Он начался еще десять дней назад, и город украшался что есть сил. Устанавливались рождественские ели, вешались гирлянды…
К Непорочному зачатию Девы Марии все было уже готово. Пахло выпечкой, жареными каштанами… Мия их не слишком любила, но в такое время?
Церкви украшались яслями и хлевами. Пока еще без фигурки Божественного Младенца, она появится только на Рождество. Но и сейчас было на что посмотреть.
В некоторых церквях целые деревни воссоздавали!
Дома украшались венками Адвента, сплетенными из еловых веток. В венки устанавливались четыре свечи – по числу четырех воскресений до Рождества.
А после Непорочного зачатия Девы Марии начались и гулянья.
Песни, музыка, танцы прямо на улицах.
Уличные музыканты одевались пастухами, и никто не гнал их прочь. Наоборот, считалось хорошей традицией зазвать их к себе в дом.
Джакомо этого не одобрял, так что Серена и Джулия сидели под замком. А вот Мия гуляла по столице в свое удовольствие.
Выпила горячего глинтвейна, съела вкусный коржик, потанцевала на одной из площадей… кто узнает в ней дану Феретти?
Никто. И лицо у нее другое, и выглядит она старше, и одежда у нее, как у ньоры. Мия хотела посмотреть город изнутри.
Пока еще идут гулянья.
