Вы чересчур долго удостаивали незаслуженным доверием Патерсона Эрскина Гатри. Преданность, которую он Вам выказывает, мнимая, он намеренно обманывает Вас, чтобы иметь доступ к государственным тайнам, которые будут использованы его истинными друзьями в интересах врагов Британии. Если Вы безотлагательно не разоблачите его притворство, падая, он может увлечь Вас за собой.
Вы поступите глупо, если начнете колебаться и думать, что обязаны дать ему шанс доказать свою верность. Не считайте, что это письмо – попытка неверно истолковать не подлежащие сомнению факты, кои будут предоставлены Вам к полудню. Когда Вы сами увидите, что́ нам удалось обнаружить, Вы тоже будете потрясены. Долго скрывать эти разоблачения от публики не удастся. Если Вы не поспешите открыто обличить этого человека, то не сумеете спасти свою репутацию. Вы доставите много хлопот правительству и подорвете международный авторитет Британии.
Ничего не рассказывайте Гатри: он очень опасен. Этот беспощадный человек не остановится ни перед чем. Ради себя самого ничего ему не говорите и не допускайте его к себе, либо Вас и Вашего слугу будут ожидать самые плачевные последствия. Полиция предпримет все необходимые действия, а Адмиралтейство, если предоставить ему возможность действовать быстро, устранит Гатри со всех постов, на которых он сможет причинить Вам и Вашей репутации сколько-нибудь заметный вред. Позвольте мне заверить Вас, что эти обвинения отнюдь не безосновательны, и подкрепить их соответствующими материалами, которые вскоре будут переданы Вам.
Вы известны своим выдающимся интеллектом. Не пренебрегайте же им и теперь.
Ваш друг
Когда я закончил читать, руки мои дрожали. Я молча открыл портфель, вынул оттуда принесенное с собой письмо и отдал его Холмсу.
– Что ж, – произнес он, прочтя послание, – этот наш общий друг не слишком изобретателен, верно? – Он усмехнулся. – Невероятный вздор.
– Вы правы, сэр, – несколько натянуто сказал я.
– Да не глядите вы так хмуро, Гатри. Я никогда в жизни не поверил бы этим обвинениям, и вы, полагаю, тоже. Зато мы должны радоваться, что наши враги, по-видимому, думают иначе. Похоже, на этот раз они все-таки переусердствовали. – Он удовлетворенно вздохнул, чем немало озадачил меня.
– С такими опасными обвинениями… – начал было я, но тут же осекся. – Переусердствовали? Что вы имеете в виду?
Холмс взял оба письма и положил их на приставной столик, стоявший возле его кресла.
– Отправив эти послания, наши враги совершили ошибку, ибо тем самым обнаружили свое присутствие в Лондоне. Другой их промах состоит в том, что оба письма написаны одной рукой.
– Почему это так важно? – Я по-прежнему был в замешательстве и с трудом поспевал за его выводами.
– Схожий почерк указывает, что оба доноса происходят из одного источника, и выдает авторов с головой. – Холмс снова взял письма. – Я знаю руку Викерса – это не она. Но поскольку манера письма европейская, я бы предположил, что к посланиям приложил руку мерзавец Якоб Браатен, возможно строчивший их под диктовку Викерса. Хороший английский язык предполагает, что текст доносов составлен англичанином. Однако вы, верно, ощутили европейский налет?
Я поразился его спокойствию и не преминул сказать об этом:
