Я прочитал письмо три или четыре раза, но его смысл по-прежнему не доходил до меня. Затем мне припомнилось то, о чем мы с Холмсом говорили в этот вечер, и вдруг все наши предположения предстали предо мной в еще более зловещем свете, чем прежде. Не то чтобы я усомнился в Холмсе – я был далек от этого, – но меня поразила эта отчаянная попытка подкопаться под мою преданность патрону и делу, которым он занимался.
«Какая паутина лжи!» – сказал я себе наконец и, не успев вымолвить это, тут же задался вопросом, действительно ли сочинитель послания хотел, чтобы я ему поверил. Содержавшиеся в письме обвинения были чудовищно преувеличены. Вряд ли кто-то мог ожидать, что их примут за чистую монету. И я начал строить гипотезы.
Казалось маловероятным, что преступник действительно надеялся убедить меня в своих измышлениях. Значит, он хотел, чтобы я сообщил об этом клеветническом доносе Холмсу? Возможно, это была часть замысла, призванного вовлечь его в тенета обмана и опасности, тем самым помешав ему сражаться с препятствиями, поставленными на его пути.
А если я не стану рассказывать ему об этом, что тогда? Не увязну ли я в том же болоте, куда надеются сбросить Холмса?
Что даст мне встреча с этим Энгусом Макдональдом? Да и существует ли вообще Энгус Макдональд? Может, он тоже выдумка, измысленная для того, чтобы заманить наивного шотландца в капкан, который окончательно погубит карьеру его патрона?
Чем дольше я размышлял, тем большее смятение меня охватывало. Я приписал это утомлению и приказал себе умыться и лечь в постель, надеясь, что сон приведет в порядок мои мозги, упорядочив разнообразные версии, которые роились в моей голове. Я совершил вечерний туалет, натянул пижаму, лег в кровать и больше трех часов провалялся без сна, пока усталость не сразила меня, повергнув в беспокойную дремоту.
Когда я пробудился, в голове моей отнюдь не прояснилось. Единственным обнадеживающим знаком, который принесло с собой утро, было то, что ветер немного стих, хотя дождь не прекратился. Я встал и побрился, стараясь не думать о письме, которое так пагубно повлияло на мой сон.
Одеваясь, я окончательно решил первым делом показать письмо Холмсу и дальше следовать его советам. Эта мысль не слишком укрепила мой дух, зато избавила от тревожной неопределенности.
Без пятнадцати семь я поспешно вышел из дома, держа в руках зонтик и портфель, и с радостью обнаружил, что у края тротуара стоит кэб Сида Гастингса, который должен отвезти меня на Пэлл-Мэлл. Дождь превратился в мелкую морось, ветра не было совсем, а большинство уличных фонарей все еще горели и должны были погаснуть лишь через полчаса.
– Доброе утро, мистер Гатри, – сказал Гастингс, откидывая для меня подножку.
– И вам, Гастингс, – ответил я, забираясь внутрь кэба.
– Сегодня денек получше, чем вчера, – заметил он, трогаясь.
– Ненастье улеглось, – согласился я, ибо для меня нынешний день был ничем не лучше предыдущего: в моем портфеле лежало вредоносное письмо, казавшееся мне настоящей бомбой.
Мы подъехали к заднему крыльцу дома Холмса. Холмс, объяснил Гастингс, предпочел, чтобы сегодня я вошел этим путем. Меня это не особенно встревожило: я привык входить в квартиру Холмса самыми разными способами. Я вылез из кэба, кивнул Гастингсу, поднялся по лестнице на третий этаж, постучал и дождался, пока Тьерс откроет мне дверь.
– Мистер Холмс в библиотеке, Гатри, – сообщил Тьерс, окидывая меня взглядом, который показался мне настороженным.
Я упрекнул себя в беспричинной подозрительности и вымученно улыбнулся:
– Благодарю вас.
Закрыв зонт и сняв плащ, я отдал их Тьерсу. Теперь сомнений не оставалось: он напрягся в моем присутствии.
– Что-нибудь не так? – спросил я, смущенный его манерой.
– Мистер Холмс вам расскажет, – с ледяной учтивостью проговорил Тьерс, и я лишний раз убедился: что-то не в порядке.
– Пойду к нему, – сказал я и, пройдя мимо кухни, направился в библиотеку. Желая соблюсти все формальности, я постучал в дверь и произнес: – Это Гатри, сэр.
– Входите, мой мальчик. Входите, – пригласил он. Голос его был печален.
Я вошел и увидел, что он стоит перед камином, задумчиво глядя на огонь.
– Что произошло? – спросил я, понимая, что, если он так себя ведет, случилось нечто из ряда вон выходящее.
Холмс повернулся ко мне:
– Я получил весьма неприятное послание, которому не поверил, но ему могут поверить другие.
Он протянул мне листок бумаги. Я взял его и тут же увидел знакомый косой почерк, которым был написан донос, лежавший в моем портфеле.
