В 1996 году Воденников ярко дебютировал небольшим сборником “Репейник” (тираж всего 300 экз.) и, хотя как автор был замечен и читаем литературной публикой задолгодо(публикации в журналах “Арион”, “Знамя”, в “Митином журнале”, в альманахе “Вавилон” и проч.), после выхода книги как-то сразу стал “гордостью обоймы”, равно и первой ласточкой среди поэтов — представителей так называемойновой искренности:достаточно древний и, полагаю, небезыронический термин Д. А. Пригова, давший название — уже отнюдь не ироническое — новому же (в плане формотворчества — сразу оцененного критиками какнеомодерн) направлению в молодой преимущественно поэзии конца 90-х.
Уже тогда, в тех текстах, присутствовала нехарактерная для сугубо рациональной, круто костюмированной (в стиле деловом или же свободном — маргинальном, скоморошьем — без разницы) современной “авангардной” поэзии сознательная открытость, эдакая будоражащая душевная “обнаженка”, экзистенциальный стриптиз, а если теоретизировать — некая раздражающая и одновременно восхищающаяпрямота лирического высказывания,свойственная скорее “заказным”, с установкой на доступность, текстам современных эстрадных песен (невзирая на очевидную причудливость и — я бы даже сказала — вычурность символики Воденникова). Хотя и не без примеси резонного для поэзии нового времени декаданса — как-то так, как раньше практически никто себе не позволял, и о чем-то таком, о чем обычно умалчивалось: “Ах, жадный, жаркий грех, как лев, меня терзает. / О! матушка! как моль, мою он скушал шубку, / а нынче вот что, кулинар, удумал: / он мой живот лепной, как пирожок изюмом, / безумьем медленным и сладким набивает / и утрамбовывает пальцем не на шутку. / О матушка! где матушка моя?” И еще хлеще: “Как на убийство, мы идем в кровать... / и можно ль после рядом с трупом спать?” Эдакийпостконцептуальный концепт,если можно так выразиться.
