А не публично, нет сомнения: “Комсомолке”, “Литературке” и вообще всей прессе была дана команда не печатать отзывов на мою брошюру, вообще не обсуждать её и замолчать. Успели нам из редакции сообщить: повалили сотни писем, будем печатать из номера в номер! — но лишь в одном-двух номерах проскочили густые, горячие, разнообразные читательские отзывы — и тут же оборвались. (Через два месяца, в конце ноября, обсуждения недосмотренно вдруг всплыли ещё раз и опять угасли.) Лапа Партии по-прежнему лежала на Гласности. Ещё в декабре самодовольно надутый “Коммерсант” изрёк плоско-близорукую рецензию. (Месяцем позже дошли до нас отклики украинских газет — эмигрантских и советских. Слитно: бескрайняя ярость и непробивное невежество.) А Горбачёв (“я демократ и радикал”) как раз испрашивал себе у парламента “особых полномочий”.
Не точней Горбачёва оценили брошюру и на Западе. Например, Би-би-си присудило: “нереальный план возврата кпрошлому(?)”, Солженицын не может освободиться отимперского сознания”(это — предложив сразу отпустить 11 республик из 15, а остальным трём тоже не препятствовать). “Нью рипаблик” изобразила меня на своей обложке в ленинской кепочке — мол, приехал на Финляндский вокзал. По унылой однонаправленности “разнообразной” западной политической прессы — и другие на этом же уровне. (Не мог не внести своего пошлого отзыва и Скэммел: как ему промолчать? он же “первый специалист по Солженицыну”, и все его спрашивают. Так вот: о “гласности” Солженицыну нечего сказать, вероятно он считает, что она зашла слишком далеко, — позабылбиограф,что именно я выкликнул эту “гласность” в 1969 году, когда никто этим словом и не поперхивался. А, мол, теперь Солженицын выявляется как “патриархальный популист со славянофильской страстью ко всеобщему согласию” — каковое, разумеется, вредно. И ещё же: Солженицын “наркомански склонен к „большим вопросам” жизни”. И вот по такой дребеденской умноте — учатся бедняги-студенты славистских отделений.) — В Германии и во Франции обрывки моих мыслей передали наскоро и искажённо. — Третьеэмигрантский журнал “Страна и мир” отозвался на мою брошюру взрывом негодования, а дежурный Войнович — ещё четырьмя передачами по “Свободе”.
