Но на это — Горбачёв идти не хотел, не пошёл.
Вскоре за тем, очевидно вразрез горбачёвской нерешительности (но уже в решительности ельцинской, да Ельцин тогда мнился самостоятельным русским голосом в советском многоголосьи), премьер РСФСР И. С. Силаев в том же августе 90-го опубликовал в “Советской России” (одной из самых злобных клеветниц за годы на меня и наш Фонд) приглашение мне приехать в Россию
Сильный момент. “Программа путешествия”? — ведь как в воду смотрит: значит, по моей давней задумке, могу и через Сибирь?
Но ведь это — явная политическая игра. Ельцинская сторона играет мою карту против Горбачёва. И — мне в это сейчас ввязаться? А что изменилось в Системе? Пока ничего.
Если отдаться целиком политике — то конечно ехать, и немедленно!
И толкаться на московских митингах? на трибунках между Тельманом Гдляном и Гавриилом Поповым? (Стиль Семнадцатого года, так знакомый мне...) Я политическую роль сыграл в то время, когда глботки были совсем одиноки. А теперь, когда их множество?..
Я — как раз кончил “Обустройство”. Это — самый большой и глубокий вклад, какой я могу сделать в современность. На него и была моя надежда.
И ответил Силаеву: “Для меня невозможно быть гостем или туристом на родной земле... Когда я вернусь на родину, то чтобы жить и умереть там...”
Тут вослед ревниво прочнулся секретариат Горбачёва. От их имени главред “Комсомолки” Фронин позвонил к нам в Вермонт. Мнение секретариата: “Важно, чтобы Президент и великий писатель сохранили добрые отношения!” И — как же их
Двумя днями спустя — прямой телефон от Силаева — с предложением сотрудничать. Ещё вослед — живая курьерша от него в Вермонт с брошюрою “500 дней”... (Аля тут же для проверки сотрудничества попросила о начале легализации нашего Фонда помощи в РСФСР.)
В декабре 1990 объявили мне литературную премию РСФСР за “Архипелаг”. Я ответил: в нашей стране болезнь Гулага пока не преодолена — ни юридически, ни морально; “эта книга — о страданиях миллионов, и я не могу собирать на ней почёт”.
