Вопрос о терроре особенно важен, учитывая, сколь далекие последствия он имел для российского сознания (и еще больше, вероятно, подсознания). Учебники, о которых идет речь, утверждают, что красный террор был объявлен только в сентябре 18-го года – в ответ на белый террор. Должно быть просто стыдно повторять это советское вранье в наши дни, когда столько литературы уже скопилось на данную тему. Начало красному террору было положено на другой день после Февральской революции, и уже к лету 17-го года он разгорелся вовсю: разве убийства солдатами и матросами своих офицеров, или зверские расправы крестьян с помещичьими семьями, или уличные «окаянства» толп, готовых «шлепнуть» любого, кто им не приглянулся, – разве этот террор был не красного цвета? Большевики годами подбивали массы на подобные действия (справедливости ради следует сказать, что и потакания эсэров и некоторых других левых сыграли тут свою роль).
Когда же они захватили власть, то сразу придали террору государственный размах. Зиновьев заявил, что из ста миллионов населения России десять миллионов являются лишними, из чего следовало, что должно приступить к их ликвидации «при первом удобном случае». Когда же за убийство какого-нибудь Урицкого (которое явилось актом мести, то есть совершилось уже в о т в е т на большевистские зверства) обрекалась казни т ы с я ч а человек, ясно, что это убийство явилось лишь поводом для приведения в действие столь масштабной гекатомбы. Поражает не только размах деятельности красных душегубов, но и невероятная жестокость, которую многие из них проявляли. ЧК была подобна магниту, который притягивал к себе самых мерзких субъектов, каких только можно было найти (и еще чаще, наверное, пробуждал в некоторых людях мерзость, о существовании которой внутри них они прежде и не подозревали), – полубезумных алкоголиков, кокаинистов, изощренных садистов, придумывавших такие пытки, о возможности которых на Руси никто и не догадывался.
