Ивановский оставил замечательное свидетельство того,как именноАхматова читала свои стихи в шестидесятые годы, то есть в те самые, к которым и относятся записи, представленные на этом компакте:
“…Как читала Ахматова в последние годы жизни?
Голос низкий, ниспадающий. Последняя строка почти пропадает, замирает где-то внизу.
Общее впечатление — сдержанного величия. По манере то, что называется завыванием, но очень в меру. При таком чтении подробности не выделяются, слушатель как бы видит всю строку, становится читателем.
Чтение — не бытовое, не разговорное. Наоборот, священнодействие. Звук полный, глубокий.
И еще одна особенность: последнюю строку стихотворения Ахматова иногда произносила с чуть заметным оттенком какой-то необъяснимой досады”.
Читая воспоминания о поздних ахматовских звукозаписях, нетрудно подметить, что многие говорят о “низком”, “густом” голосе и легком “задыхании” в начале чтения. Говорят о “торжественности” и о каком-то необычном спокойствии, том самом, по слову С. И. Бернштейна, “скорбном припоминании”.
Однажды ее чтение в прямом смысле помогло художнику Александру Григорьевичу Тышлеру в работе над портретом:
“…Анна Андреевна читала свои стихи эпически спокойно, тихо, выразительно, так, что между нею и слушателем словно бы возникала прозрачная поэтическая ткань. Создавалось своеобразное мягкое звучание тишины… Это помогло мне увидеть и нарисовать Ахматову…”7 Тут надо добавить, что сама Ахматова считала Тышлера (как и Модильяни) одним из немногих живописцев, понимающих и чувствующих стихи.
Перед “военными” и послевоенными стихами на диск помещена редкая запись: стихи из трагедии “Пролог, или Сон во сне”, то есть из сожженной и восстанавливаемой в последние ахматовские годы таинственной драмы “Энума элиш”. Когда слушаю эту запись, мне почему-то представляется сцена, стол, за ним — Ахматова, а перед ней — актеры, которым еще только предстоит перенести эту поэзию через рампу туда, где сейчас находится ее автор.
