Посторонние мотивы, метафоры, наблюдения, целые философские выкладки прошивают каждую страницу книг Пьецуха. Герой “Путешествия по моей комнате” с удовольствием рассуждает о Шопенгауэре, “который настаивал на том, что в этом мире почти никого нет, кроме идиотов и дураков”. Персонажи “Русских анекдотов” в вытрезвителе мирно беседуют о Сафо и Древнем Египте… Даже о простых, бытовых на первый взгляд вещах сказано у Пьецуха по-старомодному изворотливо и весьма затейливо: “Жена его была человек практический и давно уже позвонила куда следует, так что не успела она всласть наахаться, стоя в промокших тапочках посреди кухни, как явился Вася Самохвалов со старинным фибровым чемоданчиком, в котором он держал свой сантехнический инструмент” (рассказ “В предчувствии октября”). Сантехнический инструмент!
Кто-то сочтет все это вычурностью, манерностью в духе неактуального девятнадцатого века. Но тут на самом деле корневой принцип прозы Пьецуха, воплощение идеологии на стилистическом уровне. Ведь, в сущности, вся наша классика состоит из лирических отступлений. Вся она, грубо говоря, не по делу. В этом смысле Пьецух продолжает традицию и Пушкина, и Гоголя, и Чехова, и Зощенко… Сюжет тут — лишь повод для решения мировых вопросов. Эта традиция диктуется и затейливой логикой русского языка. Там, где англичанину достаточно двух-трех слов, мы изведем несколько страниц, купаясь в оттенках, отвлекаясь на описания и оценки, путаясь в деепричастных оборотах и придаточных предложениях. Избыточность языка Пьецуха работает на идею. Попробую ее сформулировать. Главное в России — лишнее, избыточное, постороннее. Просчитать и предсказать невозможно ничего. Ни язык сам себе не хозяин, ни человек. Лучшее, что может с нами случиться, — произойдет внезапно, неожиданно, по глупости и случайности. Отсюда далеко до миссионерских выкриков национал-патриотов “с уклоном в коммерческий интерес”. Зато рукой подать до любимого Пьецухом Шопенгауэра, до индуизма, до дзэна… До любой, в сущности, философии, не делающей различий между святостью и глупостью, победой и поражением, литературой и болтовней… Приходит на ум и пушкинская “милость к падшим”. Для падших, по извилистой, иррациональной логике Пьецуха, потеряно далеко не все.
