Он был хорошим мальчиком, она — девочкой тоже очень хорошей.
Было им по тридцать с хвостиком. Она — в разводе, он — женат.
Между ними не могло быть близости, т. е. — секса (с его-то ношей).
Они шли по жизни от встречи к встрече, в смятении, наугад.
Они ни разу не объяснились, хотя белкой-стрелкой металась дрожь.
Он плакал ей в футболку, говорил, что очень больна жена,
что все в жизни — ложь.
Она тоже плакала втайне, дома, и никогда не спросила:
“Ты от нее уйдешь?”
Ее били наотмашь страсть, боль и зачем-то еще вина…
Эх, почему, почему же она не была с ним нежна?!
Ей хотелось всего лишь провести с ним на крыше ночь или две ночи —
Посмотреть на звезды, подержаться за руку, почитать стихи.
Но все что-то не получалось. Жизнь качалась, делалась все короче,
В Отчизне менялись деньги, низы ветшали, росли верхи.
Потом она узнала, что он развелся, женился, научился целоваться в губы.
Та, нехорошая девочка, все враз за него решила.
О ней известно только, что она толстушка и презирает шубы.
Хорошая девочка теперь знает, что любовь — не шило.
* *
*
Он говорит: хочу твою жизнь упорядочить.
Я слышу эхо: прокрустово ложе.
К чему мне мука его любить и порядок чтить?
К чему такое терпение, Боже?
То ли дело — антоновка на скатерке, ночь, тишь.
Он уехал. Ты, словно йог, свободна.
Но под рукой мобильник, украдкой в него глядишь.
Делай же что-нибудь —
то, что душе угодно.
Письмо
“Мама, папа, скажите, что может быть целью, чтоб за Родину
жизнь мне отдать?”
Я не знала тогда, что вожатая Соня с похмелья и, вообще, она б..дь.
Я писала письмо вся в делах, второпях, из Артека.
