Ты пожелал сам иметь дело с Солнцевой через ее кладо (не через влагалище). Я сделал бы это лучше. Сила книги в том, что она имеет следы шагов Довженко. Она хорошая книга. Тебе надо торопиться написать о вечной мерзлоте, о возвращении к леднику, о победе над ним6. Твой томик покажу и Олеше.
Я слишком много уступал, но, кажется, мне удалось пустить через себя.
Паустовский похоронен под дубом.
Поклон семье. Сима тоже кланяется.
В. Шкловский.
Симу кусают осы и москиты. Я печально отдыхаю.
<23 июля 1968>
1 К. Г. Паустовский умер 14 июля 1968.
2 Алексеев Михаил Николаевич (1918 — 2007) — прозаик, член правления СП СССР.
3 Кербабаев Берды Мурадович (1894 — 1974) — прозаик, член правления СП СССР.
4 «Тетива. О несходстве сходного» (М., «Советский писатель», 1970).
5 Храпченко Михаил Борисович (1904 — 1986) — литературовед, академик АН СССР.
6 Шкловский говорит о системе умолчаний и цензурных запретах, касающихся разных областей общественной жизни в СССР. К этому же образу он возвращается еще раз, «напутствуя» Марьямова в начале его работы над повестью «Возвращение» (см. письмо 43).
41
В. Шкловский — А. Марьямову
Дорогой Сашик! Привет Лене.
Вы вероятно ездите по разным интересным местам, или ты редактируешь журнал. А мы от скуки потерянные. А мы как собаки смотрим на Ялтинский залив. А у нас был и снег, и дождь, и поле. Лени сломала ногу, и Ахмадулина1 болела и многие другие писатели болели и кашляли.
А теперь у нас солнце. А за обедом борщ и не вкусно, а море хорошее и холодное.
А я читаю «Вопросы философии» и оказываюсь в толпе иностранных людей, которые пишут о времени. А наши болеют бахтинитом и кашляют карановально (так в письме. —М. М.). А надо бы прочесть их роман.
А внизу ночью поют соловьи, а мы спим. Весна и две пасхи прошли как и не видели: наша, да и их, христианская.
А здесь Реформатский2 и женка его Ильина. Знает она в литературе одни проплешины и никогда не читала Андрея Белого, прозы Мандельштама, меня грешного книг и названий не знает. Жил-был кто-то, а вот и не знаю. Знаем мы друг друга косно и криво. А ты большой и сильный да робкий. Держишься за службинку как за перильца, а тебе, деточка, бают самому бы писать о твоем севере многократном. Молимся мы за тебя, Сашенька, чтобы бог тебя в разум привел. Сидел бы ты перед чашкой ментолата и писал бы странички и смотрел бы на виденные тобой, сиротою, места через глаза узенькие в черной китайской масочке прорезанные да бисером белым обшитые.
