Согласилась. Так мы вдвоем сидели на проходной — старик монах и я. Сидела на рюкзаке. Рюкзак фамильный — дедов или мамин, со студенческих времен, не помню. Шотландка, красно-зеленая клетка. Ирландия! Мне было мирно и почти радостно. Хотелось действительно сидеть до утра. Вдруг старик обернулся и сказал:
— Вот гостиничный. Иди к нему. Он устроит тебя.
Правда, по территории монастыря из одного здания в другое проходил гостиничный, тоже в монашеском одеянии. Я — к нему. Ни слова не говоря, меня отвели в паломнический корпус. И я с удовольствием брякнулась на мягчайшую оптинскую койку. Никогда в жизни такой койки не было. И не было такого сна. Хотя легла я не помолившись.
Разбудили в пять утра, к молебну и ранней службе. Служили в храме, каком — не помню. Помню — иконостас еще новый и внутри не все отстроено. Храм маленький; показалось, чуть не под землей. На службе я таращилась во все стороны — и от недосыпа и от утомления. Мне казалось, что я смущаю монахов. А они молились изо всех сил, им было не до меня. Запомнился особенно один. Четки на его руке выглядели как фенечка, но уста шептали коротенькую молитву. Пыталась и наблюдать и молиться. Мысли убегали. Наконец нашла то, что нужно, — исповедь.Справа от входа в храм была комната.
Заходили по одному. Помню, у меня вопросов даже не возникло, зачем это нужно да как я скажу. Было чувство, что я за этим сюда приехала. И было желание, чтобы жизнь изменилась. Не помню, причащалась ли я. Кажется, нет. На исповеди наговорила всяких грехов; в том числе и тех, которых еще не было. Почти плакала.
