Интересно, что ни немцы, ни мы не сообщили седьмого числа, что накануне началось историческое контрнаступление советских войск под Москвой. По каким-то деталям в радиопереговорах с дивизиями я понял, что на фронте что-то происходит, но в нашей армии пока все было спокойно. Она не была, как выяснилось впоследствии, на острие главного удара. У нас наступление началось лишь 17 декабря, за несколько дней до этого я и прибыл в 470-й стрелковый полк 194-й стрелковой дивизии2. На этот раз землянку рыть не пришлось. Я только зашел с несколькими такими же новичками в штабной блиндаж, там меня записали и определили радистом в батальонный взвод связи, которым командовал лейтенант Генералов3.
Генералов мне понравился. Это был крепко сложенный молодой командир — кадровый военный, на несколько лет старше меня и имевший солидный боевой опыт. Я понял, что подчиненные к нему относятся хорошо, о нем по-доброму шутили: когда комвзвода вызывают по телефону и он отвечает: “Генералов лейтенант слушает!” — то на другом конце провода падают в обморок. Он коротко рассказал нам о том, что 470-й полк сильно потрепан в боях, в батальонах насчитывается по сотне-полторы штыков, но ожидается пополнение. Собственно, и мы, несколько радистов, окончивших армейские курсы, были частью этого пополнения.
Меня комвзвода принял благожелательно. Умение работать с морзянкой, как я понял, мне можно было забыть: все переговоры штаба батальона со штабом полка и соседями велись через микрофон. Надо было только выучить некий якобы секретный код: командира называть не командиром, а первым, требуя снарядов, говорить “пришлите огурцов”, вместо батальона или роты называть хозяйство такого-то, по имени. Конечно, такие наивные способы засекречивания были смешны, но соблюдать порядок требовалось неукоснительно.
Был лютый мороз. Я не случайно упомянул о землянке: со дня прихода в полк, вплоть до ранения, то есть больше месяца, я почти ни разу не видел крыши над головой. Спал на снегу или устроившись на ветвях поваленных деревьев. Да и как спал? Минут двадцать, а то и меньше, подремлешь, потом — бегать, чтобы согреться! Правда, одет я был тепло: в ватнике и ватных брюках, в валенках и шинели. На голове шерстяной подшлемник с отверстием для носа и для глаз и, наконец, меховая ушанка. Да, забыл еще трехпалые варежки.
