Первый бой, перейдя в наступление, полк принял на реке Протве, недалеко от села Троицкое, занятого врагом. Протву форсировали под ураганным огнем, многие шли по пояс в воде. Я же, находясь в полукилометре от наступающих цепей, собственно, боя не ощутил. Спокойно сидел на снегу со своей рацией и передавал в штаб полка донесения, а оттуда — приказы: не замедлять движения, идти вперед, или сообщения о том, что хозяйство Иванова (третий батальон) нас опережает и выдвинулось на такие-то рубежи. Я находился в довольно глубокой лощине, и потому пули пролетали над моей головой.
Немецкий фронт был прорван, и полк начал преследование быстро отступавшего противника. Шли вперед днем и ночью, в сплошной снежной мгле. Шли растянувшейся колонной, а в некоторых местах — гуськом, по одному. Тащить на себе рацию вместе с вещмешком было тяжело. Спасибо Генералову, он где-то раздобыл лошадь с розвальнями, на которые положил рацию и еще кое-какое имущество и передал мне поводья. Легче мне, конечно, стало, но с этой лошадью я намучился — на всю жизнь запомнил!
Прежде всего порою в снежной мгле даже дорогу не было видно, и мы двигались след в след за впереди идущей колонной. Когда колонна останавливалась, моя лошадь почему-то продолжала идти, вызывая возмущенные крики бойцов. Мои “тпру! тпру!” доходили до нее слишком поздно. Но зато когда впереди идущие возобновляли движение, я никак не мог ее стронуть с места, и мы чуть не теряли направление. Я выходил из себя, ругал, хлестал ее — без толку. Тогда я единственный раз в жизни стал ругаться даже матом. Да и что мог я, городской мальчишка, поделать с этой лошадью? Когда мы остановились у какой-то несожженной деревни, я не сумел даже распрячь лошадь — спасибо, помогли бойцы с крестьянским опытом.
