— Не вижу никакой проблемы, — бодро заявил я, улыбнувшись. — Руки у меня вполне в порядке, так что кое-какие упражнения делать смогу.
На лице тренера появилось странное выражение. Я вдруг подумал, что когда я улыбаюсь, то моя и без того страшная исполосованная шрамами рожа превращается в совсем уж ужасную гримасу.
«Что ж, детка, извини, но ты должна была знать, куда устраиваешься на работу. Красавцев здесь немного», — подумал я. — «В одном тебе, впрочем, повезло — никто здесь, похоже, не блещет потенцией. Так что присвистываний и пошлостей за спиной слышать не придется».
Вопреки своему колясочному положению, я оказался одним из самых активных участников занятия, размахивая руками что есть силы. Некоторые из движений причиняли мне такую боль, что я обливался потом и невольно кривился, но искусно пытался выдать эти гримасы за улыбки. Многие из группы двигались так вяло и неестественно, что становилось ясно — тринозодолом они не пренебрегали, и это определенно была «двадцатка».
— У вас неплохо получается. Приходите почаще, — сказал мне на прощание тренер, стараясь говорить дружелюбно, но избегала смотреть мне в лицо.
— Вам будет сложно поверить, мэм, но перед вами — олимпийский чемпион по боксу, тяжелоатлет, регбист, гребец и марафонец, — заверил ее я, сдержавшись, чтобы на этот раз не усмехнуться. — Дайте мне немного времени, и я еще смогу подменять вас при необходимости. Поверьте мне, это будет даже здорово. Когда на тебя прикрикивает человек с такой физиономией, как у меня, то поневоле начинаешь двигаться проворнее.
Фитнесс-тренер прыснула и, кажется, чуть расслабилась.
— Знаете, у нас тут нечасто встретишь таких весельчаков. Народ тут неразговорчивый.
— А вы давайте им еще побольше транквилизаторов, так они и вовсе будут всю тренировку валяться на матах с раскинутыми в стороны руками и пялиться в потолок, пуская слюни.
— Знаете, я в этом не слишком разбираюсь, этим у нас врачи занимаются, — простодушно пожала плечами девчонка. — Я слышала, что, если бы не эти лекарства, то многих здесь мучили бы сильные боли. Так что не знаю, как лучше.
Я собирался сказать, что я знаю, как лучше, но в последний момент я сдержался.
— Ладно, мне пора в душ, у нас дальше какая-то лекция по расписанию.
— Позвать кого-нибудь, чтобы помог вам?
Язык почти повернулся, чтобы отказаться, но, поборов себя, я благодарно кивнул.
— Меня Димитрис зовут. Буду еще к вам захаживать.
— Триша. Очень приятно.
Прием душа с помощью здешнего санитара, который старался вести себя вполне тактично, нельзя было назвать приятным занятием, но к подобным вещам я уже привык в больнице и перестал воспринимать как унижения. Спустя полчаса я уже был в лекционной аудитории на сорок мест, заполненной примерно на две трети. И был я здесь в числе немногих, кто вообще слушал лектора. Большая часть присутствующих находились в состоянии такого глубокого умиротворения, граничащего с летаргическим сном, из которого их вряд ли бы вывел даже сильный удар битой.
Лектор подходил под аудиторию — низкорослый, самодовольный, пузатый человек, чье сомнительное красноречие не нуждалось ни в аплодисментах, ни в вопросах, ни даже во внимании со стороны слушателей. Ведь он был всецело поглощен собой и своей глупой жестикуляцией. Его убаюкивающий голос гипнотизировал и клонил в сон. Тема лекции звучала так же занудно: «Правильное дыхание, правильное питание и гигиена мыслей — ключ к душевному равновесию и полноценной, здоровой, счастливой жизни».
— … вот так, — закончил долгую демонстрацию правильного дыхания толстяк. — Глубокий вдох — и плавный, полный выдох. Можете прикрыть глаза, чтобы ничто не отвлекало вас от контроля дыхания. Это поможет вам очистить мысли от лишней суеты. А очистившись, ваша душа обретет такой необходимый ей баланс. Злость отступит, не будет раздражения, и беспочвенные страхи перестанут проявлять себя…
Некоторое время я старался не ослаблять внимания, даже записывал что-то. Но сонливость одолевала. Я, должно быть, задремал бы, если бы не начавшаяся головная боль, которая обычно беспокоила меня по пару часов раза два-три в день. Прошло десять, затем двадцать, а затем тридцать минут, но головная боль все усиливалось. Я исступленно тер себе виски, старался думать о чем-то другом, а голос лектора оставался все таким же монотонным и начинал раздражать. Очередной раз отряхнувшись, я вдруг встрепенулся и решил, что с меня хватит.
— Сэр, прошу прощения, — я поднял вверх руку.
Удивление на лице лектора было так велико, будто за долгие месяцы его работы здесь никто и никогда не перебивал его вопросами. Впрочем, может быть, ему просто никогда не задавал вопросов человек с таким количеством шрамов на лице.
— Д-да?
