— Все, кто в состоянии помочь, помогают. К сожалению, сейчас мало кто на подъеме.
— Никто, кроме тебя, не отдает там последние пенни, оставшиеся за душой.
— Сомневаюсь, что ты права. Но даже если это и так, я и не могу ни от кого этого требовать. У многих есть семьи. Многим приходится за свой счет покупать лекарства. Они делают что могут, Рина.
Она вздохнула, махнув на меня рукой, мол, я безнадежен.
— Когда собираешься к нам заглянуть? — улыбнувшись ей, спросил я.
— Никогда. И ты это знаешь! — не ответив на мой взгляд, буркнула та, и нехотя начала оправдываться: — Я всегда была волком-одиночкой, ты это прекрасно знаешь. Не люблю людей, терпеть не могу слушать их нытье. В отличие от одного ботаника — старосты отряда, взявшегося за старое, я не нуждаюсь в том, чтобы собираться в каких-то кружках и петь песни, держась за руки!
— Знаешь, насчет себя я не соглашусь. Я ведь тоже был таким, — припомнил я. — Может внешне и открытый, но близко к себе никого не подпускал. Стал таким еще в «Вознесении», когда понял, что почти никому нельзя доверять. А особенно с 83-го, когда узнал о смерти родителей. Не думаю, что и сейчас меня можно назвать «общительным». Люди и правда не самые приятные из существ. Во всяком случае многие из них. Просто я в какой-то момент почувствовал, что одному бывает справиться слишком тяжело.
— Я пока справляюсь. Слушай, не проповедуй, а? Ненавижу, когда ты нудишь.
— Лады.
Я не стал давить. Я хорошо знал Рину, и понимал, что она может вернуться в клуб, а может и нет, но к решению она должна прийти исключительно сама. Настойчивые уговоры способны лишь пробудить в ней упрямство и сопротивление.
— Часто видишься с Большим Питом? — как бы невзначай поинтересовался я.
— Не чаще, чем нужно, чтобы получить от него то, что требуется! — отрезала она. — Мы с ним — не друзья, и никогда ими не были.
— Знаю. По правде говоря, у него друзей вообще нет. В конечном итоге все для него — просто бизнес.
— Он говнюк. Но он вполне трезво смотрит на мир. До сих пор не знаю, что хуже — предсказуемый мерзавец, который всегда гадит в меру, или полоумный идеалист, который способен навредить как угодно из самых лучших побуждений.
Я сделал вид, что не понял, кто был упомянут в этом сравнении наряду с Большим Питом. Затронутый спор был давним, и разрешиться ему предстояло явно не сегодня. А значит, не было смысла его и зря ворошить.
— Передашь Груберу то, что я попросил?
— Куда я денусь? — хмыкнула Рина. — Я позвоню тебе, когда он даст ответ. Скорее всего, это будет завтра. И, скорее всего, это будет «да». Так что скоро получишь свои бабки.
— Спасибо тебе, Рина.
— Не за что. Сбагрить тачку — дело нехитрое. Но надолго ли тебе хватит?
— Давай решать проблемы по мере их поступления, — уклонился я в сторону от разговора, и тут же взглянул на часы. — У меня скоро прием у этого проклятого врача. Проводишь меня до остановки?
— Надо работать, — отрицательно покачала она головой.
— Тогда до связи, — не обидевшись, кивнул ей я.
— Бывай.
Я отправился к остановке, махнув ей на прощание рукой.
— Алекс! — все-таки окликнула она меня.
Замерев и обернувшись, я увидел, что она ковыляет ко мне.
— Рина?
— Не будь упрямым ослом. Тебе, бляха, надо что-то делать с твоими болями! Меня не обманешь твоей якобы спокойной миной. Да и не настолько она спокойная, как тебе кажется!
Я автоматически открыл было рот для своего стандартного раздраженно-упрямого ответа на такое предложение. Но, увидев выражение лица Рины, не оставляющее сомнений, что она искренне желает добра, сдержался. Вздохнув, я избавился от раздражения и спрятал свои «иголки».
— Я подумаю над этим, — пообещал я искренне, посмотрев ей в глаза.
Такой ответ удовлетворил ее, и она одобрительно кивнула.
— Ну тогда береги себя. Ты же умеешь держать удар. Правда, тяжеловес?
Она подмигнула мне и протянула навстречу сжатый кулак. Суровое лицо озарила улыбка, почти такая же, как в юности, и на какой-то миг она стала практически прежней Риной. Я вдруг вспомнил, как она, забывшись от эмоций, прыгнула на меня с крепкими объятиями перед сорокатысячной толпой, в которой сидела и моя девушка, пока я, едва стоя на ногах на ринге, осмысливал свою победу над «Молотильщиком» Соболевым. И на душе вдруг стало немного светлее.
Улыбнувшись в ответ, я вполсилы стукнул кулаком о еёкулак.
— Ты тоже береги себя, нигерийская горилла, — прошептал я.
Ничего больше не сказав, я кивнул ей, развернулся и пошел прочь. Я был все так же мрачен и страшен в глазах автомобилистов, проносящихся мимо. И вряд ли они нашли бы что-то милое в улыбке, которая продолжала блуждать по моим губам. Но мне было все равно. Где-то в районе сердца я ощущал крохотный очаг тепла. Это тепло напоминало мне о том, что в этой жизни есть место и добру. И придавало уверенности в том, что, в конце концов, мы все преодолеем.
Главное, чтобы в жизни было это самое «мы».
§ 72
