Еще шесть лет назад, когда я важно ходил по улицам Сиднея в форме полицейского, я не мог вообразить, чтобы что-то подобное творилось здесь, в самом сердце Анклава, оплота консерватизма и надежной гавани для правящих сил. Теперь же редкий день в Сиднее обходился без множества шествий и митингов, инициированных таким количеством самых разных сил, что я уже давно запутался, кто был за кого и за что, против кого и против чего.
В просветах между митингующими я видел вдали плотные ряды грозных «Автоботов» и офицеров сиднейской полиции в экипировке для подавления массовых беспорядков, которая ощетинилась щитами. Над толпой неспешно парили дроны, выискивая в толпе признаки оружия или взрывчатки, монотонным голос бубня сквозь динамики:
— УВАЖАЕМЫЕ ГРАЖДАНЕ! ЭТО МАССОВОЕ МЕРОПРИЯТИЕ ЯВЛЯЕТСЯ НЕЗАКОННЫМ! В ГОРОДЕ СОХРАНЯЕТСЯ ВЫСОКАЯ СТЕПЕНЬ ТЕРРОРИСТИЧЕСКОЙ УГРОЗЫ! ПРИКАЗОМ ГОРОДСКОГО СОВЕТА ОТ 1 АПРЕЛЯ 2095 ГОДА, В ЦЕЛЯХ ОБЕСПЕЧЕНИЯ БЕЗОПАСНОСТИ ЖИТЕЛЕЙ И ГОСТЕЙ ГОРОДА, ВО ИЗБЕЖАНИЕ ПОВТОРЕНИЯ ТРАГИЧЕСКОГО ИНЦИДЕНТА 18 МАРТА, ВСЕ МАССОВЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ В ГОРОДЕ ВРЕМЕННО ЗАПРЕЩЕНЫ! ПОЖАЛУЙСТА, РАЗОЙДИТЕСЬ!
— Да пошел ты! — плевались в дрона люди.
— Они же сами 18 марта все и устроили!
— Да! Специально, чтобы теперь разгонять нас!
— Обманщики!
— Скоты!
Морщась от визгливых криков разгоряченного оратора, монотонного бубнения дрона и недовольного гомона толпы, я невольно погрузился в размышления о политике, которых обычно старался избегать. И этот водоворот, конечно, сразу затянул меня с головой.
§ 73
Десять лет, что я прожил в этом городе вне стен интерната, с 79-го по 89-ый, я был членом общества вначале в качестве полицейского курсанта, а затем и офицера полиции. Это не могло не отложить отпечаток на круге моего общения и не сказаться на взглядах. Все эти годы я принадлежал к привилегированной касте муниципальных служащих, лояльных к властям, и вращался главным образом в консервативных кругах.
Следующие пять лет, с 89-го по 94-ый, я был изолирован от общества в замкнутой и весьма специфической среде Легиона, где не было места не то что политическому мышлению, но и вообще какой-либо свободе воли и совести. Все мои помыслы были сосредоточены на войне, в самом узком и прикладном ее аспекте, а перспективы возвращения к мирной жизни выглядели сомнительно. Неудивительно, поэтому, что я нечасто задумывался о происходящем в обществе. А в те редкие моменты, когда подобные мысли все же приходили ко мне в голову, мне казалось, что я могу хорошо представить себе примерное состояние дел.
Для меня не было секретом, еще с поздних 70-ых, когда мне доходчиво разъяснил это Ленц, что Содружество являло собой весьма условно демократическое государство. Гражданские и политические свободы, якобы унаследованные от старого Западного мира, которыми Содружество кичилось, и которые противопоставляло тоталитаризму Союза, на самом деле были в большей степени декорацией, нежели реальной ценностью. Эти свободы резко ограничивались, когда речь заходила о вопросах безопасности и правопорядка. Вертикаль власти была очень прочна и опиралась, помимо силовых структур, на поддержку населения, которая обеспечивалась благодаря информационному господству и отсутствию реальной сильной оппозиции.
Были все основания считать, что военное положение, длящееся с 90-го по 93-ий, лишь еще больше обострит эти черты, сделав государство еще более сильным и авторитарным, а население — смирным и лояльным. Но оказалось, что я мало знал о процессах, которые все эти годы происходили в социуме, и сильно насчет их заблуждался. Так что, когда я вернулся в общество в середине 94-го, меня ждал ряд сюрпризов.
Начать стоило с того, что в роли неприятного собой странного типа с сомнительной репутацией бывшего наемника я оказался в самом низу социальной пирамиды, в касте неприкасаемых, в которой меня всю сознательную жизнь учили видеть лишь угрозу и источник потенциальных преступлений. Жизнь с этой стороны баррикад выглядела удивительным образом иначе, нежели с точки зрения офицера полиции. Так что я увидел общество совсем не таким, как привык.
