— Димитрис? О, надо же, какое интересное имя. Вы родом из Греции, да? Моя двоюродная тетка живет в Новой Надежде. Говорит, там очень неплохо. И даже во время войны город почти не пострадал. Эх, интересно было бы послушать о ваших родных местах! Но я не стану утруждать вас долгими разговорами. Знаю, что вам еще непросто говорить. Сегодня же воскресенье. Так что отдыхайте.
— Я… только это… и делаю, — запротестовал я.
— О, надо же, так вы, значит, полны энергии? — доброжелательно засмеялась она. — Доктор будет в восторге. Уверен, он придумает для вас с понедельника множество активности.
— Я бы хотел… посмотреть… новости…
— Мистер Сандерс, простите, но…
— Димитрис…
— Димитрис, простите, но ваше зрение еще не настолько восстановилось, чтобы вы могли читать новости. Да и волноваться вам противопоказано. Доктор Перельман считает, что…
— Включи мне… видео. Ульрика, пожалуйста. Я хочу понять, что было… за год.
Некоторое время молодая медсестра ощутимо колебалась. Но природная доброта и отзывчивость, как я и надеялся, взяли верх над профессионализмом.
— Ну ладно. Если только это будет между нами, Димитрис, — заговорщически подмигнула мне скандинавка. — Но только совсем немного! И чур не волноваться тут мне.
С трудом пошевелив рукой, я оттопырил в знак согласия большой палец.
Однако выполнить свое обещание оказалось сложнее, чем я думал.
За год, который выпал из моей жизни, мир изменился.
18-ое января 93-го года, день оглашения капитуляции Новой Москвы, не вошел в анналы истории как особо знаменательная дата. О том дне писали удивительно мало, и в основном в контексте аварии на ТЯЭС. А вот мирный договор, подписанный между Содружеством и Союзом 4-го февраля того же года, формально закрепив окончание войны, был объявлен Днем памяти и примирения — государственным праздником и выходным В первую годовщину победы во всех городах Содружества прогремели грандиозные салюты, миллионы людей участвовали в памятных шествиях и демонстрациях, политики выступали с пафосными речами.
Информационное пространство звенело и светилось от героического эпоса. О героях войны писали книги. На основе их биографий снимали кинофильмы и создавали видеоигры. Им ставили памятники, называли в их честь улицы и вновь открытые звезды. Дети читали о них комиксы и играли в игрушки в виде своих кумиров. Памятным сражениям Четвертой мировой войны посвящали документальные фильмы, создавали исторические веб-сайты, в их честь строили величественные музеи.
Все, что я слышал, не имело ничего общего с объективной реальностью. Ни в одном из информационных источников я не услышал данных о количестве жертв войны среди гражданского населения, которые показались бы мне, исходя из моего опыта, хотя бы приблизительно достоверными. Ни один из пропагандистских каналов не доносил до общественности тот факт, что победа была достигнута Содружеством ценой применения ядерного и химического оружия, и не показывал фотографии людей, ставших жертвами этого оружия.
Никто не упоминал, что значительная часть солдат, принесших Содружеству победу в этой войне, хоть они официально и не состояли в рядах миротворческих сил, являют собой накачанных наркотиками, зомбированных, искалеченных душевно и физически моральных уродов, которые неспособны и вряд ли когда-нибудь будут способны вернуться к нормальной человеческой жизни.
Никто вообще не упоминал, что случилось с сотнями тысяч людей, работавших на правительство по контрактам в ЧВК, куда они подевались. Такое впечатление, что в день окончания войны ставшие ненужными рекруты, в числе которых и я, были просто-напросто стерты из геоинформационной среды по велению чьей-то властной руки.
— Выключи. Надоело слушать эту чушь, — злобно прошептал я, когда Ульрика вновь зашла ко мне в палату, чтобы покормить коктейлем из йодистых водорослей и витаминов. — И есть эту дрянь не хочу. Тошнит.
— Димитрис, прошу тебя, не вредничай, — попросила медсестра, умоляюще подняв брови, и я, насупившись, позволил ей кормить себя из ложки. — Тебе нужно есть это хотя бы три раза в день. Так говорит радиолог.
— Конечно же, — проговорил я саркастически, открывая рот, чтобы в него попали ненавистные водоросли, и продолжил бубнить, пережевывая эту кислую гадость: — Я ведь был там, Ульрика, в тот день. В Новой Москве. Когда там случилось это… с этой станцией. Ты хоть представляешь себе… сколько радиации… мой организм… впитал тогда?
— Нейтронно-стабилизирующая терапия помогла вам преодолеть острую лучевую болезнь. Хорошо, что ваш работодатель выделил большие средства, чтобы вы прошли полный курс вне очереди. Очень многим несчастным, кто пострадал тогда, так не повезло, — произнесла медесетра рассудительно.
— Семь миллионов фунтов, да? — брякнул я, вспомнив визитеров.
— Я не знаю точно. А вы откуда знаете? — простодушно клипнула она глазами.
Голова снова разболелась.
— Очень мило с их стороны. Слегка отсрочили… мою смерть.
— Не говорите так, Димитрис, — осуждающе покачала головой Ульрика.
