запел тот же человек.
Илья поднялся, чтобы уйти незаметно, но сиденье предательски громко хлопнуло, гармонь вякнула и замолкла, и раздался радостный крик:
— Барин молодой!
Илья удивленно повернул голову. В квадратном окошечке с трудом помещалась большая улыбающаяся физиономия.
— Кино пришли смотреть? — громко спросил киномеханик.
— Нет–нет, я просто... — мотнул головой Илья и направился торопливо к двери.
Киномеханик перехватил Илью в фойе. Он был коротконогий, плотный, с круглой, с редкими короткими волосами головой, картофельным носом и толстыми губами. Маленькие круглые глазки смотрели кротко и виновато, он улыбался. Илья тоже улыбнулся.
— Барин молодой, — обожающе повторил тот.
Илья нахмурился:
— Не называйте меня так! Я не барин!
— А кто же вы тогда? Помните, когда Никита Михалков в “Жестоком романсе” приехал? Все там кричали: “Барин приехал! Барин приехал!” Вас все здесь любят. Владимира Ивановича любят... А Галину Васильевну как любят! Они нас не обижают. Деньги хорошие платят. Без вас пропадем. Я зуб вставил золотой, видите? — Киномеханик широко открыл рот. — У меня тут дырка была, Владимир Иванович говорит: “Вставь ты зуб себе, Наиль!” Я говорю: “Какой? Железный или золотой?” Он говорит: “Золотой, конечно”. Денег дал. Я вставил. Мама заболела, Владимир Иванович узнал: “Наиль, хочешь, в Москву ее на лечение пошлем, хочешь, за границу, я все оплачу”. Мама не согласилась. Говорит: “Наиль, спой мне татарскую песню”. Я говорю: “Я не знаю татарских песен, я уже ассимилировался”. Она говорит: “Не знаю, что это такое, спой”.
Татарин замолчал, глядя виновато и продолжая улыбаться:
— Днем сплю, ночью не сплю, жду — Владимир Иванович позвонит: “Наиль, заряжай!”
4
Неподвижно и молча сидел Печенкин рядом с Гелей, и рука его лежала на ее колене. Геля молчала. Глаза ее были закрыты.
— Это твоя лучшая песня, — убежденно проговорил Печенкин.
Она открыла глаза, иронично улыбнулась:
— Ты говоришь так после каждой моей новой песни.
Владимир Иванович не услышал.
— Гель, скажи, а почему ты не в рифму сочиняешь? — заинтересованно спросил он.
Геля наморщила лоб:
— Потому, что в рифму пишут все.
Печенкин кивнул, поняв.
Геля улыбнулась и, ласково посмотрев на него, спросила:
— Ты лучше скажи: как Илья?
Владимир Иванович оторвал от ее колена руку и показал свой большой палец.
— Я рада. Я очень рада, — сказала она.
— Латынь выучил, — похвастался Печенкин.
— Я рада. Я очень рада, — повторила она.
Он вернул руку на место, и они снова замолчали.
