И еще одно соображение. Что бы там ни говорили, советский, социалистический опыт не вовсе бессмыслен. Опыт жизни в социалистической Югославии позволил Жижеку весьма тонко проанализировать особенности “идеологии” в (якобы) “постидеологическую эпоху”. Этому посвящено несколько главок “Возвышенного объекта идеологии”, в частности “Тоталитарный смех” и “Цинизм как форма идеологии”. Но на самом деле “Тоталитарный смех” — теоретическая возгонка сталинского контекста, перемешанного с бахтинским текстом, а “Цинизм как форма идеологии” будто написан по мотивам основных тем интеллигентской культуры эпохи позднего совка. Очередной раз становится ясно: “постмодернизм” мы учили не по учебникам Дерриды, а по “Малой земле” Брежнева.
Нейхоф Мартинус. Стихотворения / Nijhoff Martinus. Gedichten. СПб., АО “Журнал „Звезда””, 1999, 40 стр.
Иосиф Бродский называл Мартинуса Нейхофа (1894 — 1953) “голландским Мандельштамом”. Не думаю, что имеет смысл раздавать шубы с барского плеча имперской культуры. Родной (для культуры маленькой страны) университетский пиджак ничем не хуже. Впервые в России вышло мини-избранное этого выдающегося поэта; издание, будем надеяться, “пилотное”, за которым последует уже полновесная книга .
Он — настоящий голландец: с прицельным взглядом, с врожденной точностью детали, с тончайше рассчитанной мизансценой. Есть знаменитое высказывание о том, что поэзия Ахматовой выросла из русского психологического романа. Так вот, поэзия Нейхофа будто сошла с полотен голландских художников. Я, конечно, имею в виду лучшие стихотворения этого маленького избранного — цикл сонетов “Ни свет, ни заря” и предшествующий им шедевр “Impasse” 1 . Читая такого поэта, как Нейхоф, понимаешь, что истинный протестантизм — это когда описание первого предутреннего рейса трамвая заканчивается так: “Рази нас, бей — без меры, без причины; / разрушь, Господь, становища — пускай / здесь для овец цветет безлюдный рай”, — а налаженный европейский быт предстает настоящим чудом, неизвестно как возникшим, чудом, окруженным враждебным хаосом (снаружи и внутри), а потому хрупким: “Трамвай — это звезда, полицейский — это звезда, хотя звезды эти и ведомы по своим орбитам силой, созданной самими людьми...” Поэт великой европейской городской культуры, поэт Буржуазности (с большой буквы и не в флоберовском смысле), он в конце концов стал тем, кем, быть может, хотел стать Мандельштам, с которым история распорядилась по-иному. Возможно, в этом смысле Бродский был прав.
-3
