Кажется, все объяснится, если мы осмелимся высказать предположение, что, при необыкновенной чувствительности Лурье к слову, стиховое слово — а оно другое — ему не то чтобы чуждо, но не вполне родное (ничего страшного — ведь он прозаик). Кое-что в подтверждение находится и в других эссе о поэзии. О Бродском Лурье пишет: “В ранних стихах Бродского поражает черта, у молодых авторов довольно редкая: он занят не собой; почти буквально — не играет никакой человеческой роли; автопортретом пренебрегает; чувств не описывает...” Это все неверно. Бродский — романтик, особенно ранний. Его фигура и облик прорисованы в интонации. Исследователя не должно обманывать второе лицо местоимения в цитируемых им стихах: “...недалеко за цинковой рекой / твои шаги на целый мир звучат”. Это его, поэта, шаги звучат на целый мир, и одиночество на мосту — “Останься на нагревшемся мосту”, — и театральный жест — “роняй цветы в ночную пустоту” — очень точно подсказывают воображению личность и позу, соответствующие романтической картинке.
“Он создал собственную систему стихосложения (в ней метроном не стучит)”. Метроном стучит в автоматизованных, как это назвал Тынянов, стихах, где ритм сливается с метром, а система стихосложения тут ни при чем. Можно создать новые ритмы, но не систему стихосложения; в русском языке их всего три (Бродский пользовался двумя — силлабо-тонической и тонической), и они существуют в поэзии с XVII — XVIII веков.
Вообще в эссе “Бог и Бродский” Лурье местами изменяет самому себе, ясности своего вбидения; например, уверяя, что у этого поэта “синтаксис ума и зрения — не совсем как у людей”, потому что Бродский говорит о Пустоте (с большой буквы). “Мироздание работает как невообразимый пылесос...” Но простите — а Баратынский? (Не говоря уж о державинском “жерле вечности” — чем не пылесос по-нашему?) Нет поэта, который бы не предъявил претензий мирозданию за то, что оно все превращает в Ничто. И можно ли называть статью “Бог и Бродский” — наподобие “Блок и Белый”, “Брюсов и Бальмонт” и т. д.?
