Не сказать, чтобы Белов усвоил темы нового времени. Он опять начинает с медлительных сцен, разработки добротных подробностей быта, минувшего 60 лет назад. Затем, по революционному разгону тогдашних событий, ускоряется и он, — но всё ещё вставляет и композиционно лишние, никак не работающие эпизоды, уже явно опозданные.
Сдвижка в понимании текших в 1929 году событий — несомненно представлена, они больше не сводятся к злостной воле единственного Игната Сопронова, к тому же, как теперь узнаём, ещё и припадочного. Лишь мельком упомянутые раньше процветающая маслодельческая крестьянская артель и кредитное товарищество теперь громят: “заел чужой алимент”, “теперь им каюк пришёл”, — да не только им, та же судьба и льняному товариществу и машинному (уж было и такое). И деловой, деятельный кооператор вздыхает: “Разве мы знали тогда? разве ведали, что так-то дело обернётся? теперь что осталось от нас? Разгонили нас всех до единого, как зайцев, а денежки из несгораемых шкафов выгребли”. И прямая мужицкая реплика: “Пришло, значит, такое времё — мужиков к ногтю”. И спорят: от Бога ли дьявольская власть? — Налогами обкладывают и повторно, и по третьему разу: “Мы платим, а оне прибавляют”. У кого — уже и конфисковали одежду, бытовые предметы — и распродают желающим по дешёвке. Теперь читают в газете: “За чёткость большевистского руководства колхозами”, “кулацкие выстрелы не остановят роста социалистической деревни”. И — вот оно, понимание, нашлось-таки место в романе: “Дак где концы-то искать?” — “Концы в руках Сталина да у Молотова”. — А Россия? “Коли совсем догорит? Куды мы после-то?” — “Тоже сгорим! И тепла не оставим после себя, один угар...”
