На самом деле отношения автора и Ятя, конечно, не так просты. Правда Ятя едва ли предпочтительнее правд всех прочих персонажей — достаточно прочитать его диалог с Ашхарумовой на Крестовском мосту. И чем ближе к финалу, тем чаще правота героя ставится под сомнение. Едва избежав гибели от рук “темных” при разгоне коммуны, лежа в тифозном бреду, Ять ощущает свою богооставленность: “Сын разошелся с отцом… сын никогда не найдет отца”. И романный демиург отрекается от своего “двойника”, проводя между отцом и сыном четкую границу: “Как все люди ограниченного ума, он сделался в эти летние месяцы необыкновенно хитер”.
Все, что происходит потом, напоминает качели: отец отталкивает сына, а тот вновь льнет к нему. На качелях раскачивается и последний разговор Ятя с возлюбленной, обернувшейся “большевистской амазонкой”: герои то пробиваются к себе прежним, то вновь теряют себя и не узнают друг друга (сцена, отсылающая к давней быковской “Поэме отъезда”). После расставания с Таней Ятю еще будет позволено внушить случайной знакомой, девочке по прозвищу Зайка, что она проживет счастливую жизнь. Зайка поверит, и автор даже признает это “самым ценным результатом” всего, о чем рассказано в романе. Но тут же вновь подчеркнет дистанцию между собой и персонажем, а затем и вовсе отберет у Ятя надежду на возвращение в лоно отца, заставив перед окончательным отъездом из России узнать в одном из “грязных вокзальных детей” мальчика Петечку, некогда упущенного Ятем и теперь ставшего “темным”.
Но, может быть, мы все придумали, завороженные репутацией Быкова-публициста, и “Орфография” вовсе не роман идей и не квазиисторический эпос? Может, революция, наркомы, указы и мандаты — лишь декорации для Тани и Ятя, Барцева и Ашхарумовой? Что, если и впрямь “вся грандиозная катавасия для того только и затевалась, чтобы какой-нибудь Иван встретился с Катей и продолжал с маниакальным упорством обнаруживать ее везде, куда бы ни сунулся”; что, если действительно “в России, кроме Ивана с Катей, никого особенно и не было”, как подсказывает автор?
