(5)Теперь “Паук”. Главный герой (Рэйф Файнс) — измученный, за гранью добра и зла, едва передвигающий ноги мужчина среднего возраста. Кажется, выпущен из сумасшедшего дома за примерное поведение. Возвращается в город своего детства, поселяется в приюте для отверженных,
Так, да не так.
Самооправдание? — Безусловно. С другой стороны, деклассированный герой Кроненберга навряд ли сориентирован на аудиторию и социальный эффект. Кому же, в таком случае, предназначены невразумительные каракули в пухлой тетрадке? Оправдание — перед кем? На кого работает этот “безостановочно действующий автомат”, эта “бесконечно мощная оправдательная машина текста”, которая, о чем догадается лишь предельно внимательный зритель, окажется в результате “машиной вымысла — источником литературности и невменимости вины” (опять-таки Жолковский)?
Цитируемый автор указывает на “глубокое внутреннее расщепление личности Руссо — одного из первых людей модернистской эпохи”. Итак, удовлетворимся самым тривиальным объяснением — так называемым “расщеплением”. Впрочем, в кинематографическом случае это объяснение непродуктивно, потому что якобы “расщепленный” персонаж остается тем не менее в пределах одного и того же тела — тела протагониста. Напомню: кино работает с телесностью,
Тогда “письмо” здесь — это не то же самое, что у Руссо, Толстого или Лимонова. Его “оправдательная” задача фактически упраздняется. Скорее это “письмо”, выступая в качестве переключателя модальности,
(6)“Мышление человека совершается внутри его сознания, закрытого настолько, что по сравнению с ним любая физическая закрытость — нечто, явленное всем (Offen-da-liegen)” (Л. Витгенштейн).
