Мать между тем сходится с молодцеватым офицером-фронтовиком, который на поверку оказывается ряженым, вором. Однако вор теперь за Отца. Иначе говоря — Отчим. Забеременев от этого, с позволения сказать, дубликата, мать благополучно умирает. Паренек тоже “предает” Отца, добровольно подставив Отчима на его место: “Папка, папка!” Ясное дело, простому советскому пареньку нужен Авторитет, здесь и сейчас. Однако отсидевший в очередной раз Отчим быть Отцом не желает и повзрослевшего паренька за Сына не признает!
Финал: наши, постперестроечные времена, очередной региональный конфликт, где заматеревший Сын, полковник российской армии, встречает все того же опустившегося Отчима, уже старика. По-прежнему безотцовщина! Не к кому приткнуться! Ни бабы, ни детей, ни идеалов! Бедный, бедный постсоветский офицер
Короче, непотопляемый Голявкин: “Мой добрый папа”. Патернализм, инфантилизм, сопли.
(10)Предельно талантливый советский сюжет: старинный рассказ Виктора Драгунского “Тайное становится явным”. Советский мальчик Дениска кушал противную манную кашу, сваренную мамой. Не докушав, вывалил содержимое тарелки за окно. Естественно, мальчишеская подлость мгновенно обнаружилась. Некий посторонний дядя, шляпу которого поразила клейкая манка,
Восхищает пластическая точность. Новоявленный “Отец” является не сверху, не с Небес (“у Отца Небесного сосчитан каждый волос на вашей голове”), а снизу, вроде как из преисподней (немудрено, ведь он ряженый, дубликат).
Текст Драгунского гениально демонстрирует, как устроено советское коллективное тело, трехголовое чудище: Отчим — Мать — Сын. Никакой самодеятельности, претензия личности на эмансипацию
“Возвращались домой солдаты.
Но мой папа, мой добрый папа, он никогда не вернется…” (В. Голявкин).
