По ходу строительства “реального федерализма” в нашей стране, сопровождаемого “синдромом Беловежья” и “парадом суверенитетов”, мы стали свидетелями возникновения феномена “Вестфальской” России, живущей точь-в-точь по принципу Германии в годы после завершения Тридцатилетней войны и заключения в 1648 году Вестфальского мира: “Cuius regio eius religio” (“чья власть, того и вера”). В результате ослабления федерального Центра и перетекания значительной части властных полномочий на места долгожданного торжества демократии и федерализма не произошло. Напротив, “вместо одного самодержавного государя” возникло восемьдесят девять “самовластных и сильных фамилий”, перед которыми российское народонаселение было вынуждено “горше прежнего идолопоклонничать и милости у всех искать”. Пример посткоммунистической России лишний раз подтвердил, что слабая центральная власть ни в коей мере не способна преодолеть авторитарные тенденции и дать полноценные возможности для развития по демократическому пути. При потере Центром властных рычагов и отсутствии сколько-нибудь эффективных гражданских институтов, своего рода школы политических конкурентов, авторитаризм меняет лишь форму, но не содержание. Иерархичный, отлаженный по вертикали авторитаризм уступил место “горизонтальному авторитаризму”. Командно-административные отношения, дополненные и модернизированные рыночными реалиями, были спущены сверху в регионы. Культ генсека уступил место культу губернатора (президента, главы правительства республик). Лишенные же общих для всех идеологических ориентиров, некой “генеральной линии” Президента и Правительства, российские региональные начальники, как и немецкие князья, подчиненные лишь de jure фиктивной императорской власти, стали вводить на подведомственных территориях близкую и понятную им политическую религию.
