Новый Мир ( № 2 2004) полностью

Какой сумасшедший Шекспир описал это?!

В ноябре 1938-го Корней Иванович, уже вовсю хлопочущий об арестованной сотруднице маршаковского Детгиза и подруге Л. К. — Александре Любарской, сообщает дочери: “Тут ходят очень благоприятные сведения, которым боюсь поверить, — так они хороши…” Речь идет о слухах насчет возможного снятия Ежова. Лидия Корнеевна, которая, по словам Ахматовой, чудом уцелела, как стакан после разгрома в посудной лавке, вернулась в свой город. Вернулась писать легендарную “Софью Петровну”, повесть о Большом терроре в одной отдельной стране и в одной отдельно взятой судьбе, о добровольном самоослеплении одного из миллионов граждан этой страны. Она еще не сообщила отцу о том, что закончила новую вещь, что написала ее за два месяца, — пока она посылает ему, как это нередко было, свое новое лирическое стихотворение:

“Я пустынной Москвою

Прохожу одиноко,

Вспоминаю и жду.

Мы любили с тобою

Чаши, полные света,

Что в Охотном ряду.

Нас игрушечный поезд

Увозил в подземелье,

Где веселая тьма.

То был свадебный поезд,

Обещал он веселье, —

а последняя строчка еще не написана. Не сердись! Целую тебя крепко. Лида”.

А строчка, естественно, была:

“…Оказалась тюрьма”.

В своем пространном ответном письме Корней Чуковский пишет о хворобах, о прожорливости своейщитовидной железы;о сокрушении, что “наградил” дочь по наследству базедоидом; о необходимости усваивать и добродетели от родителя (он, чуть представилась возможность, передал свою статью о Шекспире из “Известий” в “Правду”, — советует и дочери не печататься в “шкловитянской” “Детской литературе”, но в “Красной Нови”); о своем желании проконтролировать, как бы в Киеве (в процессе прохождения Лидиной книги о восстании гайдамаков) литературные прохвосты не украли ее идеи; об интересном знакомстве с бывшей пулеметчицей чапаевской дивизии…

Вот и последняя фраза, уже после подписи: “Ты хорошо написала про метро „Охотного ряда””. Конечно, он понял.

Они оба отлично знали, с кем каждый из них “имеет дело”. За время этой более чем полувековой переписки они не единожды признались в отцовско-дочерней любви, не единожды спасли друг друга, не единожды поудивлялись и понедоумевали от (впрочем, почти всегда объяснимой и понятной из нашего-тоблизка) “глухоты” по отношению друг к другу3.