В начале 1941 года она послала ему в Переделкино свой “вопль души”: “…мне 34 года. И я решительно ничего не умею. Я всегда считала праздным занятием размышлять о своих способностях — надо работать, и все тут, — но за последние дни я как-то много об этом думаю”. И это пишет она, опекающая Ахматову, уже создавшая “Софью Петровну”, написавшая о Герцене и Миклухо-Маклае, проредактировавшая кучу книг, поднявшая дочь, сумевшая
Он понял, что надо отвечать, и решил повторить то, что уже писал ей не однажды: “Во-первых, ты чудесный поэт, во-вторых, у тебя большой беллетристический дар (первый автор восторженного отзыва на „Софью...” и „Записки об Анне Ахматовой”. —
Здесь, конечно, можно было бы рассказать-пересказать о том, как он поражался ее способности любить Ахматову и служить ей и не вспомнил в этот момент себя — в похожем сюжете с Блоком. Как на десятках и десятках страниц развертывалась все возрастающая эпопея их профессиональных забот друг о друге: вот она посылает ему новые слова и детские выражения, вот занимается его издательскими делами, вот идет в фотокабинет, чтобы переснять картинки из “Чукоккалы”, и не выпускает альбом из рук, потому что “так воспитана”…
А вот он следит за прохождением ее книг, отчитывается ей о хлопотах по “делу Иосифа Бродского”, любовно ругает за блестяще-безумную статью о номенклатурных детских писателях5, превратившуюся в “бисер перед свиньями”, и согласовывает с ней (и через нее с Ахматовой) свой поздний очерк об авторе “Поэмы без героя”. Как боится за нее и как ее побаивается.
А вот они находят неточности и опечатки в книгах друг друга и старательно высылают друг другу списки.
