В 30-е годы прошлого столетия известный богослов А. В. Карташев заметил, что в русской культуре “лик Пушкина” не укладывается в рамки обычных представлений о писателе, он шире и глубже таких рамок: “В календарях культуры всех народов есть такие избранные излюбленные лики, которыми любуется и утешается народная душа, своего рода светские святые <…>. Тут „благодать любви”. Ее нельзя изъяснить, мотивировать до конца; можно лишь отчасти и приблизительно. Это — „священные писания” народов и герои национальных „священных историй”. Разве в силах кто-нибудь развенчать потрясающую трогательность историй Авраама, Иосифа, Руфи, Давида, Илии? <...> Это образы из светлой библии народов. Их биографии, большей частью окутанные мифами, воспринимаются национальными сердцами как „жития”, умиляющие и возвышающие дух. Так же „житийно” влечет нас и приковывает к себе и ослепительный образ Пушкина”.
Этот эмоциональный выплеск религиозного мыслителя и историка Церкви сама Виролайнен не приводит. Но мне кажется, что ее работа о Пушкине как культурном герое Нового времени продолжает и развивает суждения Карташева, рискнувшего поставить имя поэта в один ряд с именами героев и пророков авраамитских религий. Так ли, или иначе, но небольшая по объему статья Виролайнен выявляет не только природу национального пушкинского мифа, но и определяет общий “особый статус” классической русской литературы ХIХ века. Истасканная до пошлости формула “Пушкин — наше все” обретает, кажется, черты научной определенности, конкретности.
