Много десятилетий тому назад один крупный церковный иерарх вспоминал, как к нему, в ту пору еще молодому приходскому священнику, пришла старуха и пожаловалась: вот, всю-то жизнь молюсь, а ни разу не почувствовала присутствия Господа в своей молитве. “Как молишься?” — спросил иерей. “Да вот, — отвечает, — становлюсь перед образами и — наизусть по молитвослову. А еще рассказываю все свои печали, прошу помощи”. Тогда священник посоветовал: “А ты стань на молитву и помолчи, не докучай Господу словесно”. Через несколько дней старуха пришла и сказала: “Спасибо, батюшка, я ощутила присутствие Господа в своей молитве”.
Отсюда следовал вывод, близкородственный суждениям Виролайнен: каждый из нас в быту носит множество личин и бывает не ясно, что есть наше подлинное лицо, которое должно являться пред Богом. Вот молитвенное молчание и есть вариант поиска нашей подлинной сущности, нашего пути к спасению.
Та же проблема — только иначе, на ином материале — сформулирована в главке “Уход из речи”, а особенно в первом ее разделе — “Утрата как обретение”. Связывая воедино удаленные друг от друга фрагменты работы, я иду поперек ее авторской композиции — будто это не академический труд, а, например, релятивистский роман Милорада Павича. Ничего. Если монография своей многогранной игрой смыслами может соперничать с художественным произведением, то — все к лучшему.
Парадокс утраты как обретения тоже восходит к евангельским страницам, где смерть пшеничного зерна есть непременное условие его возрождения, а положивший душу “за други своя” сохраняет и спасает эту душу. Виролайнен внимательно следит за развитием идеи “утрата — обретение” в русской словесности от ХVIII до ХХ столетия, от Державина до Брюсова. На этом пути своими новыми, неизведанными сторонами поворачиваются к нам произведения Пушкина, Толстого, Достоевского, Хлебникова.
Игра, в которую Виролайнен вовлекает читателя, носит далеко не только умозрительный характер. Тут “дышит почва и судьба” всей русской культуры, истории. Тут его, читателя, подстерегает масса неожиданностей. Готов признаться, что знакомство с книгой начал я не с предисловия С. Г. Бочарова (весьма содержательного и точного) и даже не с авторского “Вместо введения”, а с главки “Фома Опискин и Иван Грозный”, удивившей меня уже самим названием. Сопоставление имен на первый взгляд кажется странным и искусственным; однако ж под пером автора оно обретает абсолютную логическую убедительность и корректность.
