По другому пути оживления медного истукана пошло радио “Эхо Москвы”, построившее свой долгосрочный пушкинский проект на анекдотах и забавных историях из жизни юбиляра. Все это было изящно и довольно симпатично и сопровождалось народной викториной. Викторина не знаю чем закончилась, но думаю, что слушатели не сильно обогатили свои знания о настоящей — творческой — жизни Пушкина и не приблизились к пониманию его судьбы. Впрочем, такая задача не ставилась, что само по себе показательно.
Опорным слоганом альтернативной пушкинианы стали многострадальные слова Аполлона Григорьева “Пушкин — наше всё”, каламбуры на эту тему вошли в большую моду. Выборочные примеры из прессы: “Пушкин <...> наше всё что ни попадя” (Павел Белицкий, Григорий Заславский), “Пушкин — наше всуе” (Ольга Кучкина), “Он стерпел наше всё” (Дмитрий Абаулин), “Пушкин — наше ничто” (Борис Парамонов ) и т. п. Совсем не чураясь таких языковых игр (без них и наш “великий и могучий” закоснеет, и сами мы завянем от тоски), я хочу напомнить себе и читателям, что имел в виду Аполлон Григорьев — бьюсь об заклад, что ни один из поименованных острословов в его статью 1859 года не заглянул: “А Пушкин — наше всё: Пушкин — представитель всего нашегодушевного, особенного,такого, что остается нашимдушевным, особеннымпосле всех столкновений с чужим, с другими мирами.Пушкин — пока единственный полный очерк нашей народной личности <...> Сфера душевных сочувствий Пушкина не исключает ничего до него бывшего и ничего, что после него было и будет правильного и органически нашего” 9 . Вот эта “сфера душевных сочувствий” Пушкина, по-моему, не вызывает никакого интереса у наших молодых современников. Да и осталось ли у нас “наше душевное, особенное” после всех столкновений с чужими мирами, или эти столкновения оказались роковыми и “всё наше душевное, особенное” поглотили?
