Столь пристальный к литературным явлениям, Самойлов даёт волю своим обширным оценкам других авторов и, раздаривая эти многочисленные характеристики, как бы спешит заполнить ими литературное пространство. Например о В. Шукшине можем прочесть такое: “злой, завистливый, хитрый [?], не обременённый культурой” (поживи его жизнью), отчего и “не может примкнуть к высшим духовным сферам города”. Эк, куда мы махнули в литературной критике! — Однако и в духовно-философской сфере эти эссе не украшают Самойлова: философия — узкая по мысли и очень приспособленная к самооправданию, вроде того вывода, что “эгоизм ведёт к гуманизму”. Иногда мелькнут реликты советского мировоззрения: “в советском национализме... есть некоторое положительное начало, доказывающее, что и Россия плывёт туда же, куда и всё человечество”; “нельзя считать марксизм окончательно и бесповоротно утратившим свои позиции”. Отрицает, что в 70-е годы коммунизм агрессивно наступал на весь мир, никакой “угрозы” миру от коммунизма не видит. Очень обозлён на русских “почвенников”, часто пользуется бессмысленной кличкой “русситы”: они “из города, может быть, из провинциального, захолустного”, и именно там они “трагедию [1937 года?] пересидели”. (Много же знает Самойлов о трагедии малых городов России за большевицкое время. Сунься-ка туда, “пересиди”.) “В 37-м году к власти рванулся хам, уже достаточно к тому времени возросший полународ” (как если б в 20-е “рванулся” не “хам”), и особенно выделяет именно “ответственность за 37-й год” (не сопоставляя с ответственностью за 1929-33), после которого, утверждает, “власть у нас народная” и “народ лучше всего сохранился”.
