Можно искренно посочувствовать этой душевной ненаполненности, при которой, конечно, ничего значительного не создашь. В чём-то она определяется задатками автора, а дальше всё больше — образом жизни. Та любовь “к вину”, которая не раз отразилась в стихах, ещё ярче сквозит через дневник. То “питьё в ЦДЛ”, то в баре, то “мирно глотали водку на кухне”, то “выпивали с утра до обеда”, “на пьянство уходит много сил”, “к вечеру жаль потерянный день”, вот “быстро напиваюсь, глупею”, а всё же, и к концу жизни: “утешиться можно только вином”. Да жить “хорошо бы, если б не деньги и не заботы”, “нужно думать о деньгах”, “жизнь моя сейчас может состоять только в зарабатывании хлеба” (большей частью — переводами), “всё трудней обеспечить семью”, “работа не ладится, а деньги нужны”, “тяжкие думы о финансовых перспективах”, “денег практически нет”, вот “маячат деньги”, а вот, против желания, даёт газетное интервью “ради благ земных”. (Теперь понимаю, почему при единственной нашей с ним беглой, короткой встрече, году в 1971, он меня упрекнул: “Что ж вы против своих?” Я не понял сперва. Оказывается — Авиетта в “Раковом”: что писателям слишком хорошо живётся финансово.) А тут же ещё квартирные заботы: вот, наконец, дали квартиру в городе; вскоре: угроза, что отнимут её “за общение с Сахаровым”; нет, напротив: дали квартиру ещё получше, в писательском доме. Так будешь осторожен в общественной жизни: “Интегральное отрицание революции — политическая глупость”, “абсолютно честным может быть только деструктор”. И пылкому прямодушному В. Корнилову (тот подписал письмо в защиту Л. К. Чуковской): “тебя интересует деструкция жизни, а меня конструкция” (и не подписал защитное письмо, хотя с Л. К. Ч. был весьма близок). И в каком-то ослеплении очень странно толкует “жить не по лжи”: “отдаться нации и перестать быть самим собой? цель — муравьиная”...
Но именно эти-то предосторожности и опустошают душу: “крайнее утомление от людей”, “отсутствие интереса ко всему внешнему”, “депрессия нравственная, потребность пересмотреть основы жизни”. В 55 лет: “10 лет я исследую практику умирания”, страх: “что там, за углом?”. В 61 год: “никогда не думал, что старость так ужасна”, “всё внутренне не ладится, жизнь кажется пустой”.
Грустная судьба.
