На биографии Самойлова тоже характерно прослеживается исторический процесс преобразования российского еврейства. Прадед его в конце XIX в., религиозно непреклонный, весь в Талмуде, до полного равнодушия к окружающей жизни, в 80 лет покинул семью и уехал умирать в Палестину. Затем “фанатические начала передавались в форме особой непреклонности нисходящим коленам”, а всё же слабели. Отец писателя не терпел евреев-выкрестов, но и не фанатичен. Самойлов же осуждает выкрестов лишь в том смысле, что их переход слишком поверхностен; даже и шире того, не только о евреях, но и о христианах: “слабые верой приходят к церкви”, а вот “терпеть жажду [духовную] могут только сильные”, к каким относит он и себя; впрочем: “я не верю в существование русского сионизма”. А “современные наши христиане — „крещёные бундовцы””, с опрометчивой снисходительностью судит он. — Из биографии узнаём, что в 1941, в свой 21 год, войну начал с эвакуации в Самарканд, в конце 1942 отправлен на Северо-Западный фронт, рядовым, там ранен в первом же пехотном бою, за госпиталем — полоса тыла, писарь и сотрудник гарнизонной газеты, в начале 1944 по фиктивному “вызову” от своего одноклассника, сына Безыменского (тоже эстафета литературных поколений), и вмешательством Эренбурга направлен в разведотдел 1-го Белорусского фронта, где и стал комиссаром и делопроизводителем разведроты (“носил кожаную куртку” — тоже традиционный штрих). — После десятилетней московской литературной жизни (до войны учился в МИФЛИ, в известной “могучей кучке”) оценивает свой выбор 70-х годов не влиться в поток еврейской эмиграции — наиболее мужественным выбором: стоять за права и достоинства человека, именно оставаясь в СССР. (Однако по его конфликту с “деструктором” Корниловым мы видели, что гражданского поведения Самойлов по сути не проявил. И считал: это “настоящая чепуха... что бездействующие не смеют оценивать действующих”.) Объясняет о себе Самойлов, что “пришёл от литературы к жизни, не наоборот”, “ни одна жизненная ситуация не увлекала меня так, как факты литературы”, “жизненные факты переживал несколько вяло”. Был близок со Слуцким (“другом и соперником”), и в таком поэтическом кругу, что и в 40-х и в 50-х годах им “Ахматова и Пастернак казались вчерашним днём литературы”.
