Она послушно кивает, роняет голову на грудь. Бормоча над списком, выламывает из пластин таблетки, ссыпает в горсть и, лихо размахнувшись, закидывает в пасть. Таращит глаза якобы в ужасе... потом губы ее расплываются в умильной улыбке. Довольная, поглаживает по животику.
Моет посуду. И после нее я нахожу все таблетки в раковине.
— Ну, я пойду, Веч?
— ...Погоди! Я с тобой... Хочу дубленку на тебе посмотреть.
— Какую, Веч?
Может, хотя бы дубленка нас спасет?
О! — я достал пакет. Чуть его вывернул — дубленка сама, упруго, как львица, выпрыгнула и пышно разлеглась на тахте.
— Это мне, Веч?
— Тебе, тебе! Надевай.
— Ой, а я ж гряз-ныя! Не мылыся еще!
— Ну так прими душ.
Тяжко вздохнула. Малейшее усилие может ее к отчаянию, а то и к ярости привести.
— Ну что? Убираем? — Я поднял дубло.
— Ну ладно, Веч. Я тебя слушаюсь.
Скрылась в ванной. Долго не было ее.
— Ну? Скоро ты?! — рявкнул я из прихожей, где уже полчаса, наверное, завязывал шнурки.
Щеколда щелкнула.
— Бяжу, бяжу!
На улице я забегал то спереди, то сбоку:
— Ну ровно купчиха идет!
— Я так давно не гуляла, Веч!
Приближались к местной пивной в переулке под названием “Лицей”. Какие-то неприятные воспоминания корежили меня.
Швейцар с длинными фалдами (и с высшим образованием, помнится?) угодливо дверь распахнул:
— Заходите. Есть раки-с!
Вспомнил я смутно: однажды темной ночью он пьяную старуху отсюда гнал. Померещилось?
— Ой, Веч! Как здорово! Зайдем?
Молодец. Зла абсолютно не помнит. Особенно — своего.
— М-м-м... Пожалуй, нет. Несолидное заведение! — строго произнес я.
Вышли на Мойку. Зажмурились. По зеркальной воде плыли тонкие льдинки. На одной стояла пестрая уточка. Проплывая мимо нас, почесала лапкой в затылке. Мы подошли к Красному мосту, ставшему от времени Розовым. Уточка вплыла в тень моста. Исчезла под ним.
Подъем был скользкий, покрытый льдом.
— Веч! Ну пусти меня. Я не могу на цепи. Я обещаю, Веч!
— ...Ну иди.
Мы поцеловались. Она — радостно, я — со вздохом. Перейдя реку, она остановилась, задумавшись. Ну что? Дубленка диктует иной маршрут?
Уточка выплыла из-под моста.
Толстой хмуро меня встретил. Что я натворил! Видела бы Настя! Сколько она старалась! А я? Все зря? За что боролись мы долгими зимними вечерами? Бюст за уши взял, приподнял слегка. Опустил в отчаянии: шкалик, с жидкостью чуть на донышке, стоит в нем! Вздохнув, взял Толстого, на мой рабочий стол перенес. Пусть тут нам в душу глядит.
Вдруг батя порадовал, выглянув из комнаты:
— Тебе мужик один звонил. Боб. В рабстве, что ль, у него?
