“Так что напрасно, по-моему, Анна Ахматова считала, что Литейный „опозорен” модерном. Чем он опозорен — так это Большим домом, ленинградским ГБ. Это мое самое нелюбимое место в городе — угол Шпалерной и Литейного; ужас по-прежнему исходит от этого дома...”
“Вообще жизнь в Петербурге требует мужества. Во-первых, вечно мрачная власть, во-вторых, невский ветер, дождь, снег, черный декабрь, январь — расплата за белые ночи. И все то гоголевско-достоевское, что нас мучит. Иногда думаешь: прорвался бы Петр в Крым, построил бы столицу на Черном море, как было бы хорошо...”
См. также: “Питер находится в таком трагическом упадке, что у меня возникло предложение перенести празднование его 300-летия в Москву”, — говоритАндрей Битовв беседе с Сергеем Шаповалом: “Независимая газета”, 2003, № 100, 23 мая
Ян Левченко. И снова падающий камень… — “Русский Журнал”, 2003, 13 мая
“Гений отточенной фразы и автор бездарных книг о Толстом, Достоевском и детской литературе, Шкловский был контрабандистом и спекулянтом, разменявшим передовую науку на поденную критику и второсортную беллетристику (см. его книгу о Марко Поло или позорный „Рассказ о Пушкине” 1937 года)”.
Инна Лиснянская.“Заповеди чту, избегаю правил”. Беседу вела Ольга Соломонова. — “Труд-7”, 2003, № 87, 15 мая
“Огорчают прежде всего бедность большинства населения, чудовищная пропасть между богатыми и бедными и общая бездуховность”.
“А мемуарная литература зачастую интересна читателю, думаю, потому, что он, утрачивая какие-то свои ценные духовные качества, вдруг видит: ага, и этот вот писатель или артист тоже грешен — один был гомосексуалист, другой — картежник, третий — пьяница. И этим себя утешает...”
“Семен Израилевич [Липкин] переводил с наслаждением. Это я не любила переводы — бросалась на подстрочник как на врага, но чтобы побежденный в итоге выглядел красиво”.
Ирина Маленко.“Освобожденные”. — “Левая Россия”, 2003, № 12 (88), 9 мая
“Когда-то, в детстве, по фильмам о войне, немецкий язык казался мне грубым и угрожающим; все мы знали слова „xaйль” и „хенде хох”... Сегодня немецкий стал для меня обычным языком, таким, как многие. А вот от американского нагло-громкого „кваканья”, от их булькающе-высокомерного английского, который, по их мнению, обязаны понимать все люди в мире, у меня все переворачивается в душе от отвращения…”
Дмитрий Манин.Может ли ученый быть атеистом? — “Русский Журнал”, 2003, 16 мая
